Продолжение ответов на вопросы викторины, и опять немного фантастики:
Картина 8.
Анна Андреевна шла медленно, почти прислушиваясь к шагам — не своим, а тем, прежним, что остались здесь, в камнях. Шестьдесят лет — возраст, в котором время уже не движется вперёд, а наслаивается, как известняк на берегах Херсонеса.
Солнце было тем же — холодно-золотым, будто выцветшим от памяти. Море дышало тяжело. Камни казались не просто древними — утяжелёнными, словно за годы они вобрали в себя не только века, но и чью-то боль.
И вдруг она остановилась.
Там, где когда-то, много лет назад, между базиликой 1935 года и подъёмом к собору, стоял человек с мольбертом — снова стоял человек.
Тот же поворот плеч. Та же неподвижность взгляда.
— Этого не может быть! — вырвалось у неё, и голос прозвучал слишком громко, словно она нарушила чужой сон.
Художник не обернулся сразу. Он медленно отложил кисть, как будто завершал не мазок — мысль.
Перед ним на холсте был собор Святого Владимира. Но не тот, что стоял перед глазами — не восстановленный, не сияющий куполами. На картине он был тяжёлым, осевшим, как будто земля пыталась вернуть его себе. Камни лежали грудами, линии были ломаны, небо — свинцовое.
— Ваша картина совсем другая… — тихо сказала Ахматова, подходя ближе. — Я встречала здесь Малевича, Айвазовского, Кандинского… но Вы…
Художник повернулся.
Лицо у него было молодое и усталое одновременно — как у тех, кто видел слишком многое, но не успел ещё постареть.
— Меня зовут Гелий, — сказал он просто. — Гелий Коржев.
Она всматривалась в него, словно искала в чертах объяснение — времени, невозможности, повторения.
— Вы пишете руины, — произнесла она.
— Я пишу то, что есть, — ответил он. — И то, чего ещё нет.
Он кивнул на холст.
— Храм разрушен. Война оставила после себя не только пустоты, но и тяжесть. Вы чувствуете её?
Ахматова медленно кивнула. Она чувствовала — в воздухе, в камнях, даже в собственных руках.
— Но почему вы его пишете таким… живым? — спросила она.
Коржев улыбнулся едва заметно.
— Потому что он будет стоять. Не сейчас. Может быть, не скоро. Но будет. Камень помнит форму. Люди помнят смысл. Вопрос только — когда.
Ветер прошёл между колоннами базилики, и на мгновение показалось, что время сдвинулось — как плита, которую пытались поднять.
Ахматова взглянула на собор — настоящий, стоящий перед ней — и снова на картину.
И вдруг поняла: тяжесть была не в камнях.
Она была в ожидании.
— Вы верите, — тихо сказала она.
— А иначе зачем писать? — ответил художник.
Она ещё раз посмотрела на него, словно пытаясь удержать в памяти — не лицо, не имя, а это странное совпадение времён.
Потом отвернулась.
Когда она снова взглянула — мольберт стоял пустой.
Только камни. Только море. Только тяжёлый, медленный свет.