Цецен Балакаев
НЕСГОРАЕМОЕ СЕРДЦЕ
Героическая повесть о капитане Всеволоде Ширяеве
Памяти деда - военного водителя рядового Гучина Балакаева (1903-1942), геройски отдавшего жизнь в Великой Отечественной войне
Глава первая. НАХОДКА
В 1980 году под Хулхутой, в Калмыцкой степи, поисковики нашли самолёт.
Было это в предрассветный час, когда степь ещё хранит прохладу и тени барханов ложатся длинными стрелами на выжженную землю. Местные мальчишки давно обходили стороной то место — говорили, что земля там помнит огонь, даже спустя сорок лет трава растёт иная, горькая и жесткая, словно пропитанная металлом. Но поисковики приехали с лопатами и щупами, с картами военных лет и фотографиями, пожелтевшими от времени.
Они копали долго. Сначала экскаватор, потом пошли лопаты, потом уже руками, осторожно, с кисточками, как археологи на раскопках древнего кургана. И нашли то, что искали: бронированную глыбу, оплавленную, перекрученную чудовищной силой взрыва. Мотор превратился в кусок металла, похожий на застывшую лаву. Но на обломке кабины — чудом — сохранился номер. 806-й штурмовой авиационный полк. Командирская машина.
Лётчика не нашли. Взрыв был такой силы, что человеческое тело растворилось в нём, стало частью этой земли, этого неба, этого горького степного ветра. Только компас, сплавленный с останками приборной доски, указывал на юго-запад — туда, где в последнюю секунду своей жизни капитан Ширяев развернул горящий «Ил».
Поисковики сняли шлемы. Степь молчала. И в этом молчании, в этом ветре, который шуршал сухим ковылём, было что-то такое, от чего у взрослых мужчин наворачивались слёзы.
Они не знали тогда всей истории. Они знали только номер полка и дату вылета — 4 сентября 1942 года. А историю предстояло собрать по крупицам: из архивов, из писем, из воспоминаний однополчанина, который через много лет напишет:
«На аэродроме зияли, словно пустые глазницы, две стоянки без самолётов. Летний волжский ветерок покачивал пожухлые ветки ненужной теперь маскировки, сухие листья словно шептали: "уш-ли... уш-ли..."»
Но чтобы понять, что случилось в тот день, надо вернуться назад. На много лет назад. В Гатчину.
Глава вторая. НЕБО ГАТЧИНЫ
Седьмого августа 1911 года в Санкт-Петербурге, в семье рабочего Александра Ширяева, родился сын. Нарекли Всеволодом — «владеющий всем». Власть его была не над людьми, а над своей судьбой.
Семья переехала в Гатчину, когда мальчишке было лет семь. И здесь, в этом городе, где императорские парки сплетались с военными полигонами, где само небо было пропитано авиацией, началась его мечта.
Гатчина была колыбелью русского воздухоплавания. Здесь ещё до революции летали первые аэропланы, здесь формировались авиационные части, здесь жили легенды. Пётр Нестеров, тот самый, который первым в мире совершил мёртвую петлю, а потом — первый в истории воздушный таран, летал над этими полями. Три брата Фирсовы, чьи имена гремели в довоенной авиации, начинали здесь. Гатчинские лётчики были особым братством — дерзкие, отчаянные, влюблённые в небо.
И маленький Сева Ширяев, задрав голову, смотрел, как над крышами проходят стальные птицы. Однажды он побежал за аэропланом, споткнулся о корень, расшиб коленку до крови, но не заплакал. Смотрел, как самолёт уходит в облака, и в голове его, в сердце его, в каждой клеточке его мальчишеского тела жила одна мысль: «Я тоже».
Потом была революция, гражданская война, голод. Семь классов школы — больше не потянули. Фабрично-заводское училище в Ленинграде, рабочая специальность, ремонтный рабочий на Октябрьской железной дороге. Мозоли на руках, мазут под ногтями, усталость в спине. Но по ночам — книги. О летчиках. О Нестерове. О братьях Фирсовых. О тех, кто доказал, что человек может летать.
Днём он чинил паровозы, а ночью летал во сне. И когда в 1930 году пришло время выбирать путь, он выбрал небо.
Красная Армия. Ленинградская военно-теоретическая авиационная школа. Курсант Ширяев оказался среди тех, кто грызёт аэродинамику, кто учится читать карту как книгу, кто понимает, что лётчик — это не просто человек у штурвала, это сплав математики, смелости и железной воли.
Потом был Борисоглебск. Знаменитая Вторая военная авиационная школа лётчиков. 1933 год. Там, среди таких же одержимых, он понял главное: небо любит сильных, но бережёт расчётливых. Истинная храбрость — не в лихости, а в умении вернуться. Потому что за тобой — люди.
Глава третья. ДО ВОЙНЫ
Служба шла по нарастающей. Младший лётчик — командир звена — эскадрилья. Он летал на многом, но сердце его принадлежало штурмовой авиации. Истребители — это красиво, это танец в высоте. Но штурмовик — это другое. Штурмовик идёт над самой землёй, он слышит, как по броне стучат осколки зениток, он видит лица врага. Штурмовик — это летающий танк, бронированный кулак, который бьёт туда, где пехоте тяжелее всего.
В 1939 году грянула советско-финская война. Ширяев ушёл на фронт командиром звена. Там, в ледяном небе Карельского перешейка, где мороз трещал такой, что стёкла кабины покрывались инеем за минуту, где самолёты приходилось прогревать факелами, он понял, что такое настоящая война. Не учения, не манёвры. А когда за твоей спиной — люди, которые ждут твоего удара, и если ты промахнёшься, они умрут.
Он не промахивался.
Вернулся с орденом и с сединой у висков. И с твёрдым убеждением: его место — в штурмовой авиации.
Глава четвёртая. СОРОК ПЕРВЫЙ
Июнь 1941 года застал капитана Ширяева в Тихорецке, на Кубани. Там формировался 276-й ближнебомбардировочный авиационный полк. Лётчики были молодые, многие — прямо из училищ, зелёные, ещё не нюхавшие пороха. Ширяев учил их главному: «На «Иле» высота не спасёт. Спасёт броня, скорость и злость. Работаем на бреющем. Увидел цель — бей. Промазал — не вернёшься».
27 марта 1942 года из лучших экипажей 276-го сформировали 806-й штурмовой авиационный полк. Ширяева назначили командиром эскадрильи. Это было признание: он не просто летал — он вёл за собой.
А в августе 1942 года полк бросили в пекло. Сталинград. Волга горела. Небо над степью стало чёрным от копоти горящих нефтехранилищ и самолётов.
В первом же бою самолёт Ширяева подбили, его самого ранило, но он выполнил задачу и привёл группу на аэродром без потерь. Техники, когда увидели дыры в броне, только головами покачали. А Ширяев, утирая кровь с разбитой губы, сказал спокойно:
— Железо терпит. Главное — людей уберёг.
И они поверили ему. Потому что он был из тех командиров, которые не прячутся за спины, не кричат на подчинённых, не разбрасываются жизнями. Он был строг, требователен, но за этой строгостью стояло то, что лётчики чувствовали кожей: он их бережёт.
Глава пятая. СТЕПЬ И ЛЮДИ
Сентябрь 1942 года выдался жарким, сухим, ничем не предвещавшим близкой осени. Немецкое командование рвалось к Волге одновременно у Сталинграда и у Астрахани. Село Хулхута в Калмыкии — километрах в ста пятидесяти от Астрахани — стало ключевой точкой. Здесь наши войска остановили врага.
На смену обескровленным частям воздушных десантников пришла 28-я армия, пополненная местными жителями — рабочими, крестьянами, рыбаками. Люди степей, привыкшие к просторам, к горькому ветру, к скупому солнцу. Они знали эту землю, как своё тело. И они не отдали её врагу.
806-й полк перебросили под Астрахань. Лётчики разместились в шалашах на берегу реки Болды. Днём — жара, от которой плавится мозг, от которой резина кабин становится мягкой, как тесто. Ночью — прохлада, звёзды, роса на траве. И тишина. Такая тишина, что слышно, как дышит степь.
В те дни Ширяев часто сидел у костра, слушал рассказы местных. Однажды старый калмык, пастух, который жил в балке неподалёку, рассказал ему легенду. О том, как сотворилась эта земля.
— Был великий хан, — говорил старик, щуря чёрные глаза на огонь. — И была у него дочь, красавица с глазами, как небо. Полюбила она джигита из бедного рода. Хан разгневался, приказал убить джигита. А дочь вышла в степь и заплакала. Три дня и три ночи плакала, и там, где падали её слёзы, вырастали травы, и текли ручьи, и рождались цветы. А на четвёртый день не выдержало небо, раскололось пополам, и упал с неба огненный конь. Сел на того коня джигит, и унеслись они в небо, и стали двумя звёздами. А земля, политая слезами, стала плодородной и вечной.
Старик замолчал. Потом добавил:
— Эта земля не прощает предательства, но помнит тех, кто любит её до смерти.
Ширяев слушал, глядя в огонь. Потом сказал тихо:
— А если человек не калмык? Если пришлый?
Старик улыбнулся беззубым ртом:
— Земля не смотрит на род. Земля смотрит на сердце.
С того вечера капитан Ширяев стал иначе смотреть на эту степь. Она перестала быть для него просто местом на карте, квадратом, который надо обработать. Она стала живой. Она дышала. Она помнила древние легенды, и в её горьком запахе полыни, в её бескрайних просторах, в её молчаливых барханах было что-то такое, что трогало душу.
Может быть, поэтому он так и не смог покинуть её потом. Даже когда пришло время.
Глава шестая. МЕЖДУ БОЯМИ
Лётчики жили в шалашах на берегу Болды. Спали на плащ-палатках, ели из одного котелка, курили «Любительские», когда они были, а когда не было — самосад, от которого в горле скребло, как от наждака. Но были и другие минуты.
После удачных вылетов, когда все возвращались целыми, когда боезапас был израсходован по назначению, когда техники докладывали, что самолёты готовы к новому заданию, наступало короткое затишье. И тогда Ширяев ходил по стоянкам, разговаривал с каждым.
С механиком Мишей Суриным — о том, как лучше отрегулировать мотор, чтобы не перегревался на бреющем. С комиссаром Сатаевым — о настроении лётчиков, о письмах из дома, о том, кто сколько сбил. С молодыми — о том, что главное в штурмовке не геройство, а точность.
Однажды, после утреннего вылета на колонну между Уттой и Хулхутой, когда шестёрка «Илов» накрыла врага так, что земля взвыла, Ширяев отозвал в сторону лётчика Пальмова. Отошли от самолётов, где механики дозаправляли машины, закурили.
— Обретают ребята крылья, — сказал Ширяев, кивнув в сторону молодых. — По-настоящему боевым лётчик становится после девяти-десяти вылетов. Сегодня хорошо поработали. И живой силы намолотили немало.
Помолчали. Ширяев задумался, глядя куда-то вдаль, туда, где степь сливалась с небом. Потом сказал, словно про себя:
— Сон сегодня видел я какой-то чудной. Сел вроде на подбитой машине в расположении врага. И знаю, что не выбраться мне оттуда. Утро было такое, как сейчас — тёплое, спокойное. Роса на траве, птички поют. Умирать так не хочется...
Пальмов взглянул на командира. На губах Ширяева застыла полуулыбка, взгляд был устремлён вдаль. Что-то тревожило Всеволода Александровича. Может, семья?
Вот уже почти год, как проводил он жену с дочерью в Кисловодск, к родственникам. Когда полк ехал поездом из Кропоткина, Ширяев дал жене телеграмму — встретиться в Минеральных Водах. Жена двое суток ждала эшелона, потеряла надежду и вернулась обратно. А через час пришёл их состав. Потом Ширяев хотел забрать семью к месту формирования, выписал документы. Но снова не вышло: дороги были забиты войсками, грузами, беженцами. Сейчас враг на Северном Кавказе, ползёт на перевалы. Тяжело Ширяеву.
— Сон, конечно, чепуха, — капитан словно устыдился. — Так, привязалось что-то...
Он затушил папиросу, посмотрел на небо. Там, на высоте, прошла стая птиц — они летели на юг, к осени. Ширяев проводил их взглядом.
— Птицы знают, куда лететь, — сказал он. — У них в крови карта. А у человека? Что у человека в крови?
— Совесть, — ответил Пальмов.
Ширяев усмехнулся:
— Может быть. А может быть, просто — земля.
Глава седьмая. ЧЕТВЁРТОЕ СЕНТЯБРЯ
Утром 4 сентября 1942 года капитан Ширяев поднял свою эскадрилью по тревоге. Разведка доложила: в районе Хулхуты большое скопление вражеской техники. Танки, бронетранспортёры, автоколонны с горючим. Немцы готовили удар.
— Пойдёшь ведущим, — сказал командир полка.
Ширяев молча кивнул.
В тот день шестёрка «Илов» поднялась в небо. Ширяев вёл группу. В кабине рядом с ним — воздушный стрелок, молодой парень, ещё не обстрелянный как следует. Ширяев знал: в случае чего он за двоих. Он всегда так считал.
Летели над степью на бреющем. Земля проносилась под крыльями — серая, выжженная, в пятнах гари от вчерашних пожаров. Кое-где чернели воронки, белели остовы сгоревших машин. Война оставила на этой земле свои метки.
— Вижу цель, — доложил ведомый.
— В атаку! — приказ Ширяева был спокоен.
Первый заход. Штурмовики посыпались вниз. Эрэсы взрыли колонну, бомбы легли в самое сердце скопления. Земля вздыбилась, задымилась, завыла. Ведомые били точно, Ширяев видел, как вспыхивают вражеские машины, как разлетаются в щепки бронетранспортёры.
Но враг очухался быстро. Зенитки ударили из засад, из-за барханов, из кустарника. Небо расчертили трассы — зелёные, жёлтые, красные. «Илы» маневрировали, уклоняясь, но плотность огня была страшной.
Ширяев довернул машину, чтобы дать очередь по колонне. И в этот миг — удар.
Снаряд калибра 37 миллиметров вошёл в левую плоскость, разорвался внутри. Самолёт тряхнуло, мотор закашлял, потом взревел в агонии. В кабину рванулось пламя. Ширяева обожгло лицо, руки. Запах палёной плоти смешался с запахом резины и солярки.
— Командир! Прыгай! — закричал в эфире ведомый.
Парашют! Одно движение — и он вылетит, упадёт в степь. Возможно, останется жив. Возможно, его подберут свои. Возможно...
Но Ширяев не шевельнул рукой.
Он видел внизу скопление вражеской техники. Танки, тягачи, цистерны с горючим. Если он прыгнет, самолёт рухнет в пустую степь. Бензин вытечет, боезапас рванёт, но ущерб врагу будет минимальным.
А если... если направить эту горящую свечу туда, где враг сбился в самую плотную массу? Если превратить свою смерть в оружие?
Ширяев сжал штурвал. Пламя лизало левую руку, но он не чувствовал боли. Он чувствовал только одно: эту землю. Ту самую землю, о которой говорил старый калмык. Землю, которая не прощает предательства, но помнит тех, кто любит её до смерти.
— Прощайте, братишки, — шепнул он в эфир.
И отключил рацию.
Он развернул горящий «Ил» и пошёл вниз. Прямо в гущу врага. Прямо в то место, где стояли цистерны с горючим, где суетились немецкие солдаты, где была сама смерть.
Ведомые видели это. Они видели, как самолёт командира, объятый пламенем, летит вниз. Как он не сворачивает, не пытается выровняться. Как он идёт точно в цель.
— Командир! — закричал Карпов.
Но Ширяев его уже не слышал.
Он видел только землю. Она приближалась, росла, заполняла собой весь мир. И в последнюю секунду, перед самым ударом, он успел подумать о Гатчине. О небе. О том самом белом небе его детства, где летали первые русские лётчики, где Павел Нестеров совершал мёртвую петлю, где три брата Фирсовы доказывали, что человек может летать.
— Я тоже могу, — сказал он. — Я лечу.
И ударил.
Взрыв был страшный. Пламя взметнулось выше облаков. Цистерны с горючим рванули одна за другой. Техника разлетелась щепками. Десятки гитлеровцев погибли в одно мгновение. Чёрный гриб поднялся над степью и долго стоял, не рассеиваясь.
Ведомые видели это. Они видели, как взорвался самолёт командира. Как огненный столб ушёл в небо. Как чёрный дым затянул горизонт.
Карпов потом рассказывал: он не поверил сначала. Думал — командир выпрыгнул, успел, спасся. Но когда упали на землю осколки, когда он увидел, что самолёт Ширяева исчез с экранов радаров, когда понял, что эфир молчит, — тогда до него дошло.
— Командир... — прошептал он. — Командир погиб...
Глава восьмая. ПОСЛЕДНИЙ ВЫЛЕТ
При отходе от цели «Илы» были атакованы «мессерами». Миша Польшов, ведомый Ширяева, тоже был подбит. Он сумел посадить машину на вынужденную — на своей территории. Позже раненого лейтенанта доставили в лазарет.
Карпов привёл остатки группы на аэродром. Его самолёт был весь в лохмотьях, фюзеляж трепали рваные полосы металла, машина пестрела пробоинами. Лётчик с трудом поднялся с сиденья, на подбородке запеклась струйка крови — царапнуло осколком.
— Командир погиб... — выдохнул он.
И замолчал. Не мог рассказывать. Досадливо махнул рукой, вытер слезу, отвернулся.
На аэродроме зияли, словно пустые глазницы, две стоянки без самолётов. Летний волжский ветерок покачивал пожухлые ветки маскировки. Сухие листья словно шептали: «Ушли... ушли...»
Под вечер в полку состоялся митинг. Открыл его заместитель командира полка капитан Калябин. Слово взял комиссар Поваляев. Говорил взволнованно, с болью, с гневом. После него выступил командир второй эскадрильи старший лейтенант Мартынов — тот, кто начинал летную службу вместе с Ширяевым ещё в довоенные годы, кто прошёл с ним финскую кампанию. Мартынов рассказал о совместных вылетах, о том, каким был Ширяев в воздухе и на земле — спокойным, твёрдым, надёжным.
— Он не был громким героем, — сказал Мартынов. — Он был просто командиром. Но таким, за которым хотелось идти. В огонь, в воду, в любую беду. Потому что знали: он не бросит. Он первый прикроет. Он последним уйдёт.
Выступил Карпов. Он говорил мало, сбивчиво, но его слова запомнили все.
— Он отключил рацию, — сказал Карпов. — Чтобы мы не слышали. Чтобы не боялись. А сам пошёл вниз. Прямо в цистерны. Он знал, что делает.
Лётчики молчали. Техники стояли у самолётов, сняв пилотки. Медсестра Шура Желтова, которая бежала к возвращавшимся машинам с носилками, плакала, не скрывая слёз. Механик Миша Сурин, который возился под крылом самолёта Ширяева до самого последнего вылета, стоял в стороне и смотрел в небо. Туда, где уже зажигались первые звёзды.
Потом был приказ: представить капитана Ширяева к званию Героя Советского Союза — и не успели тогда, не хватило бумаг, не сошлось по формальным признакам. Но полк знал: он Герой. И будет им, когда время расставит всё по местам.
Глава девятая. ВЕЧНЫЙ ПОЛЁТ
Шли десятилетия. Капитан Ширяев остался лежать в калмыцкой степи, вклиненный в эту ставшую ему родную землю. Могилой ему стал весь степной простор — от Хулхуты до Астрахани, от Волги до Каспия.
Его имя не кануло в Лету. В Гатчине, в школе, где он учился, пионеры зачитывались его историей. На Октябрьской железной дороге старые рабочие, помнившие паренька в промасленной робе, поднимали стакан за упокой. В Кисловодске, где он когда-то жил и работал, сажали деревья в его честь.
Однополчане помнили. Техник Миша Сурин, который дожил до Победы, потом в каждом своём письме спрашивал: «Нашли Ширяева?» Медсестра Шура Желтова, вернувшаяся с войны, хранила фотографию — Ширяев в шлеме, улыбается, рука на плече у кого-то из молодых. Комиссар Сатаев, который ушёл на Берлин, на стене Рейхстага написал не только своё имя, но и имя капитана Ширяева.
А в 1980 году под Хулхутой поисковики нашли самолёт.
Они копали долго. И нашли то, что искали: бронированную глыбу, оплавленную, перекрученную взрывом. Мотор превратился в кусок металла. Но на обломке кабины сохранился номер. 806-й полк. Командирская машина.
Лётчика не нашли. Взрыв был такой силы, что человеческое тело растворилось в нём. Только компас, сплавленный с останками приборной доски, указывал на юго-запад — туда, где в последнюю секунду своей жизни капитан Ширяев развернул горящий «Ил».
Поисковики сняли шлемы. Степь молчала.
И в этом молчании, в этом ветре, который шуршал сухим ковылём, было что-то такое, от чего у взрослых мужчин наворачивались слёзы. Потому что они поняли: они нашли не просто самолёт. Они нашли свидетельство. Подвига. Того самого, о котором говорили легенды. Огненного тарана.
Эпилог
В 2016 году — спустя 74 года после того, как капитан Ширяев направил горящий «Ил» в гущу врага, — Президент Российской Федерации подписал указ. За мужество и героизм, проявленные в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками, капитану Всеволоду Александровичу Ширяеву присвоено звание Героя Российской Федерации. Посмертно.
В Калмыкии, у села Хулхута, стоит памятник. На нём — имя лётчика и дата его последнего вылета. К памятнику приходят люди. Приносят цветы. Молчат. Степной ветер шелестит сухой травой, и кажется, что в этом шелесте — голос земли. Той самой, которая не прощает предательства, но помнит тех, кто любит её до смерти.
В Гатчине, в школе, где учился Ширяев, есть музей. Там хранятся его письма, его фотографии, его лётная книжка. И там же — выцветший листок с воспоминаниями однополчанина Пальмова. На последней странице написано:
«На аэродроме зияли, словно пустые глазницы, две стоянки без самолётов. Летний волжский ветерок покачивал пожухлые ветки ненужной теперь маскировки, сухие листья словно шептали: "уш-ли... уш-ли..."»
Не ушли. Остались. В небе, в степи, в памяти.
Всеволод Ширяев родился рабочим, стал военным, а ушёл в бессмертие — солдатом. И небо помнит его. И земля помнит. И мы помним.
Вечная слава героям, павшим за Отечество.
Послесловие. В основу повести положены реальные события. Капитан Всеволод Александрович Ширяев, командир эскадрильи 806-го штурмового авиационного полка, 4 сентября 1942 года в районе села Хулхута (Калмыкия) направил подбитый и горящий самолёт Ил-2 в скопление вражеской техники. Звание Героя Российской Федерации присвоено посмертно 6 сентября 2016 года. Имена однополчан — Карпов, Полынов, Пальмов, Сатаев, Поваляев, Калябин, Мартынов, техник Сурин, медсестра Желтова — подлинные. Гатчина, где Ширяев учился и где жил дух первых русских авиаторов, стала местом, где зародилась его мечта о небе.
29 марта 2026 года
Гатчина - Санкт-Петербург
---
Рассказ опубликован в «Родном слове» на сайте Астраханского оделения Союза писателей России 30.03.2026
Ссылка: https://souzpisatel.ru/cecen-balakaev-nesgoraemoe-serdce-geroicheskaya-povest-o-kapitane-vsevolode-shiryaeve/#comments