В прошлой главе я намеренно не рассказал, как вместо жаркой пустыни оказался в ледяной вместе с Хенаро, и это отдельная история.
— Ты уверен, что это Гренландия, дон Хенаро?
— Я уверен, что это не Мексика, — сказал Хенаро, сдувая снег с собственной куртки. — А какая разница? Лед есть лед. Медведи есть медведи.
— Здесь водятся белые медведи.
— Ну вот, уже что-то интересное.
Я посмотрел на него. Он стоял посреди бескрайнего снежного поля, грел руки дыханием и выглядел так, будто именно здесь и планировал провести этот вечер. Мысль о том, что час назад мы были в горах Соноры, а теперь непонятно где, все еще не укладывалась в голове. В прямом смысле не укладывалась. Как будто кто-то взял мое восприятие и сложил его гармошкой.
— Эксперимент, — напомнил я. — Ты сказал, что это эксперимент.
— Ну да. Я хотел посмотреть, можно ли сдвинуть точку сборки так, чтобы тело последовало за ней. Без всяких там постепенных перемещений. Рывком.
— И что, получилось?
— Судя по тому, что мы стоим посреди Гренландии или Канады, да. Получилось.
Он сказал это с таким видом, будто только что успешно переставил мебель в гостиной.
— А обратно?
— А обратно — это следующий эксперимент. Не торопи события, Карлос. Мы только начали.
Он пошел вперед, проваливаясь в снег по колено. Я за ним. Другого выбора не было.
— Как мы вообще определим, где мы? — спросил я.
— По солнцу. Если оно будет вставать на востоке, значит, мы в Гренландии. Если заходить — в Канаде.
— Это не работает.
— А что у тебя есть лучше?
Я промолчал. У меня не было ничего. Ни карты, ни компаса, ни даже нормальной куртки — только та, в которой я был в Соноре, и она явно не была рассчитана на арктический холод.
— Не переживай, — сказал Хенаро, не оборачиваясь. — Твое тело здесь, потому что ты был готов его переместить. Если бы не был готов, ты бы сейчас сидел в горах и думал, куда я делся. А так — ты здесь. Значит, какая-то часть тебя знала, что делать.
— Я ничего не знал.
— Значит, знало что-то другое. Может, твой кристалл.
— Какой кристалл?
Он остановился, повернулся ко мне. На его ресницах висели снежинки, и от этого он выглядел почти святым.
— Тот, который ты начал собирать, когда мы шли через бурю. Помнишь? Ноль, умноженный на бесконечность, встреча, рост, все дела.
— Это было в горах. Это было про другое.
— Это было про то же самое. Просто тогда ты это видел как бурю. А сейчас видишь как снег. Подожди, скоро увидишь как что-то еще.
Он снова пошел вперед. Я пошел за ним, пытаясь понять, что он имел в виду. В голове крутилась мысль о кристалле. О том, что осознание прирастает не сантиметрами, а измерениями. Что у обычного человека — пыль, у того, кто начинает путь — щепка. А у того, кто прошел через что-то, что нельзя забыть, — появляются грани.
Я посмотрел на свои руки. Они были холодными, но не мерзли. Как будто тело знало, что ему положено мерзнуть, но не мерзло. Потому что… потому что оно было здесь не совсем по своей воле? Или потому что я был здесь не совсем телом?
— Хенаро, — спросил я, — а мы вообще есть?
— В каком смысле?
— В физическом. Мы реально здесь? Или это… сдвиг восприятия?
Он рассмеялся.
— Карлос, какая разница? Если ты упадешь в ледяную воду и утонешь, ты утонешь. Неважно, в каком мире это произойдет. Важно только то, что ты утонул.
— Это не утешает.
— А что тебя утешит? Знание того, что ты можешь вернуться? Ты и так знаешь. Но знание и умение — это разные вещи. Ты знаешь, что кристалл можно собрать, но это не значит, что он собран. Ты знаешь, что можно вернуться, но это не значит, что ты умеешь это делать.
— И что мне делать?
— Идти. Думать. Смотреть. Может быть, увидишь то, что нужно. Может быть, нет. Но если не будешь идти, точно не увидишь.
Он ускорил шаг. Я едва поспевал за ним, проваливаясь в снег, цепляясь за собственную неуклюжесть.
— А что, если я не смогу вернуться? — спросил я в спину.
— Сможешь. Ты уже возвращался. Помнишь? Ты тогда тоже не знал, как это сделал. Но сделал.
Я хотел сказать, что это было другое. Что тогда я хотя бы знал, куда иду. Но потом понял, что это неправда. Я тогда тоже не знал. Я просто закрыл глаза и… оказался там. Как сейчас. Только сейчас я не закрывал глаза.
— Вот, — сказал Хенаро, останавливаясь и показывая куда-то вдаль. — Видишь?
Я посмотрел. Впереди, в полумиле от нас, из снега торчали какие-то постройки. Не жилые. Скорее технические. Какие-то будки, ангары, ржавые контейнеры.
— Что это?
— Не знаю. Но если там есть люди, они скажут нам, где мы. А если нет — найдем что-нибудь поесть. Я хочу есть.
— Ты всегда хочешь есть.
— Потому что я всегда жив. А живые хотят есть. Это признак здоровья.
Он двинулся к постройкам. Я за ним. Снег скрипел под ногами, ветер стих, и в этой тишине я вдруг услышал что-то еще. Не звук. Что-то, что было похоже на… структуру. Как будто мир вокруг меня начал обретать грани, которые я раньше не замечал.
— Слышишь? — спросил я.
— Слышу, — ответил Хенаро, не оборачиваясь. — Это твой кристалл. Растет. Не отвлекайся, а то споткнешься.
Я не споткнулся. Но я понял, что он имел в виду. Это не было знанием. Это было чем-то, что растет само, если ты перестаешь ему мешать. Если просто идешь. По снегу. В никуда. С человеком, который только что телепортнул тебя через полконтинента и называет это экспериментом.
— Хенаро, — сказал я, — а ты специально нас сюда закинул?
— Конечно, специально. Я всегда все делаю специально.
— Зачем?
Он остановился, повернулся, и на его лице была такая улыбка, что я сразу понял: ответ мне не понравится.
— Чтобы ты увидел, — сказал он. — Что кристалл не зависит от места. Что он всегда с тобой. Даже когда ты не знаешь, где находишься. Даже когда ты думаешь, что потерялся.
Он кивнул в сторону построек.
— А теперь — вперед. Там, может быть, есть даже горячий суп. И тогда ты поймешь, что для роста нужна не только пустота, но и хорошая еда.
Он пошел, и я пошел за ним, чувствуя, как внутри меня растет что-то, что я не мог назвать. Не радость. Не спокойствие. Просто… уверенность. Что я уже был здесь. Что я уже знаю, как вернуться. Даже если пока не помню.
А снег скрипел под ногами. И в этом скрипе было что-то, что напоминало мне о другом снеге, о другой зиме, о другом разе.
— Хенаро, — спросил я, — а там, в прошлый раз… я вернулся?
— Ты здесь, — сказал он, не оборачиваясь. — Значит, вернулся.
Так начинался один из самых странных дней в моей жизни. День, когда я понял, что кристалл — это не метафора. И что собирать его приходится не в тишине кабинета, а посреди снежной пустоши, без карты, без компаса, с попутчиком, который считает телепортацию развлечением.
Мы шли к ржавым постройкам, и я думал о том, что, возможно, это и есть путь. Не от точки А к точке Б. А от «я не знаю, кто я» к «я узнаю себя в любой точке мира». Даже в той, куда меня закинули без спроса.
Хенаро, конечно, знал, что делает. Или делал вид, что знает. В любом случае, выбора у меня не было.
— Карлос, — сказал он, когда мы подошли к первому контейнеру, — если там окажется медведь, беги в сторону. Не прямо. Они бегают быстрее.
— Откуда ты знаешь?
— Читал в энциклопедии. Там еще было про то, что пингвины водятся только на южном полюсе. В общем, если увидишь медведя, беги. Если не увидишь — не беги.
— Это успокаивает.
— Я стараюсь.
Он толкнул ржавую дверь, и она открылась с таким скрипом, что я приготовился увидеть что угодно. Но внутри было пусто. Только старые ящики, куча тряпья и запах солярки.
— Жаль, — сказал Хенаро. — Я надеялся на суп.
Он залез в ящик и вытащил какую-то банку.
— Это что?
— Не знаю. Надпись на английском. Может, тушенка. А может, корм для собак. Но мы не собаки, так что разницы нет.
Он открыл банку, понюхал.
— Съедобно. Держи.
Я взял банку. Содержимое было похоже на что-то мясное, но определить, что именно, я бы не взялся.
— Ешь, — сказал Хенаро. — Потом будем думать, как вернуться. Или не будем. Посмотрим.
Я начал есть. Это было холодно, безвкусно, но почему-то казалось самым правильным в мире. Потому что я был жив. Потому что я был здесь. Потому что внутри меня росло что-то, что не зависело ни от места, ни от еды, ни от того, знаю ли я дорогу назад.
А снаружи выл ветер. И в этом вое, как в буре в горах, я слышал тот же закон. Тот же вопрос. И тот же ответ, который нужно было найти самому.
Теперь мы сидели у костра. Буря ушла, оставив после себя тишину, которая звенела в ушах громче любого ветра. Я смотрел на огонь и чувствовал, как внутри меня что-то… растет. Не мысль. Не чувство. Что-то, у чего были грани.
— Ты сейчас выглядишь как человек, который пытается понять, куда делся его кошелек, — сказал Хенаро, не открывая глаз. Он сидел, прислонившись к скале, и, казалось, спал. Но не спал.
— Я пытаюсь понять, что со мной произошло.
— С тобой произошло то, что ты перестал быть плоским. Это всегда неприятно. Как рост зубов.
Я промолчал. С ним невозможно спорить, когда он в таком настроении.
— Дон Хуан говорил, что осознание прирастает не сантиметрами, а измерениями, — сказал я после паузы.
— Ну да. Представь, что ты всю жизнь был линией на листе бумаги. А потом вдруг стал квадратом. Сначала тебе кажется, что ты просто стал толще. Но нет. У тебя появились новые стороны, которыми ты раньше не мог даже шевельнуть.
Он пошевелил пальцами, как будто что-то крутил в руках.
— У обычного человека, — продолжал Хенаро, — кристалл осознания — это даже не точка. Это пыль. Горстка пыли, которая не может собраться. Потому что не во что. У того, кто начинает путь, появляется хотя бы одна грань. Но это еще не кристалл. Это щепка.
Он открыл глаза и посмотрел на меня.
— Ты видел когда-нибудь, как растет кристалл в пещере? Сначала это просто налет на камне. Потом появляется маленькая игла. Потом она начинает расти, и вдруг — бац! — у нее появляются грани. И каждая новая грань — это новое измерение. Не ширина. Не высота. Измерение.
— Измерение чего?
— Возможности. Ты можешь делать то, чего раньше не мог. Но главное — ты можешь видеть то, чего раньше не видел. Даже в самом себе.
Он замолчал. Костер трещал. Я смотрел на угли и вдруг поймал себя на том, что вижу в них не просто огонь, а что-то вроде… сети. Линии, которые сходятся в одной точке, расходятся, снова сходятся. Я моргнул — пропало.
— Не торопись, — сказал Хенаро. — Если начнешь хвататься за каждую новую грань, кристалл не соберется. Будешь бегать за отдельными блестящими кусочками и думать, что это и есть твое сокровище. А это просто осколки.
— Как понять, что собирается правильно?
— Никак. Пока не соберется. Ты думаешь, я знаю, какой у меня кристалл? Я знаю только, что у меня есть грани, которых раньше не было. И что я теперь вижу вещи, которые раньше были для меня пустым местом.
Он кивнул в сторону склона, где еще недавно выла буря.
— Вон там, например. Ты видел бурю как бурю. Я видел ее как… собеседника. Не потому что я умный. Потому что у меня есть грань, которая это позволяет. Ты тоже ее получил. Не радуйся. Теперь тебе придется с ней жить.
— Это трудно?
— Это как отрастить шестой палец. Сначала он неудобный, мешается, ты пытаешься им делать то же, что и остальными, а он не слушается. Потом привыкаешь. Потом начинаешь делать то, что раньше не мог. И только потом замечаешь, что и остальные пальцы стали работать иначе.
Он протянул руку к костру, и я заметил, как пламя на мгновение изменило направление — не от его движения, а как будто в ответ.
— А что насчет тех, кто видит? — спросил я. — Дон Хуан говорил, что видящий не обязан быть воином.
— Видящий — это тот, у кого кристалл уже есть. Он смотрит на мир и видит его грани. Это не делает его умным. Это делает его… видящим. А воин — это тот, кто умеет с этими гранями работать. Можно видеть, но быть бесполезным. Можно не видеть, но двигать горы. А можно видеть и двигать. Но для этого кристалл должен быть не просто собран, он должен быть встроен.
— Во что?
— В тебя. В каждое твое действие. В то, как ты дышишь, как идешь, как молчишь. Иначе это не кристалл. Это побрякушка.
Он замолчал надолго. Я думал, он уснул. Но потом он заговорил снова, тихо, почти не разжимая губ.
— Дон Хуан видел однажды, как я собирал свой кристалл. Я тогда думал, что у меня получается. А он посмотрел и сказал: «Ты собираешь его из самых красивых кусков. А надо из тех, что есть». Я обиделся. Думал, он не понимает. А он понимал. Он знал, что если я буду собирать только красивое, то получу красивую игрушку. А мне нужно было получить себя.
— И что ты сделал?
— Выбросил все, что набрал. И начал с нуля. С самой мелкой пыли. С того, что я есть, а не с того, чем хочу казаться.
Он улыбнулся уголком рта.
— Знаешь, что самое смешное? Когда я начал собирать себя из того, что есть, оказалось, что там уже было все. Просто я не умел это видеть.
Он встал, подбросил в костер последнюю ветку.
— Теперь твоя очередь. У тебя есть пыль. Есть мелкие куски. Есть один большой кусок, который ты, кажется, нашел во время бури. Не торопись. Не пытайся склеить все сразу. Сначала разберись, что у тебя есть. Потом пойми, как это соединяется. Потом — просто делай. Кристалл соберется сам. Если ты не будешь ему мешать.
— А если я буду мешать?
— Тогда получится то, что у большинства. Блестящая штука, которая выглядит как знание, но на деле — просто груда осколков. Они блестят, их можно показывать другим. Но ими нельзя пользоваться. Потому что они не соединены. Потому что нет тебя, кто ими пользуется.
Он отошел от костра, остановился, посмотрел на небо.
— Знаешь, как отличить настоящий кристалл от подделки? Настоящий всегда растет. Даже когда кажется, что он уже готов, он находит новую грань, новое измерение. Подделка — она как была, так и осталась. Только пылью покрывается.
— А у тебя он растет?
— Не знаю, — сказал Хенаро. — Я не смотрю. Я просто живу. И иногда, когда я смотрю на что-то, что раньше казалось пустым, я вижу там грани. Может, это кристалл растет. Может, я просто учусь смотреть. Разница невелика.
Он отошел в темноту. Я остался у догорающего костра, глядя на угли. И вдруг понял: я не пытаюсь понять. Я просто смотрю. И в этом «просто» есть что-то, чего раньше не было. Какая-то новая сторона. Не мысль. Не чувство. Что-то, что растет само.
Я не стал за нее хвататься. Просто смотрел. И этого было достаточно.
Я закрыл глаза. Не чтобы заснуть. Чтобы понять, где я на самом деле.
Снег под ногами все еще скрипел. Хенаро возился с банками где-то рядом. Я слышал, как он открывает очередную, нюхает, бормочет что-то про «неплохо, но соли не хватает». Все было реальным. Холод. Запах солярки. Стук металла о металл.
Но где-то на границе восприятия, за этим звуком, был другой. Треск костра. Негромкий, ровный, как дыхание.
Я не пытался его приблизить. Не пытался понять, какой из двух миров настоящий. Я просто стоял и слушал оба. И в какой-то момент понял, что снег под ногами перестал быть холодным. Не стал теплым — просто перестал быть. А треск костра стал громче. Не резко. Как если бы кто-то медленно поворачивал ручку громкости.
Я открыл глаза.
Снега не было. Не было контейнеров, ржавых дверей, запаха солярки. Я сидел у костра. Того самого, который разжег Хенаро после бури. Он догорал, угли светились ровным красным светом. Но вокруг была привычная соноранская ночь.
Хенаро сидел напротив. Не спал. Смотрел на меня.
— Долго я… — начал я.
— Не очень, — сказал он. — Минуту. Может, две.
— А там…
— А там — это там. А здесь — это здесь.
Он протянул мне кружку с водой. Я взял. Вода была ледяной. Как там.
— Я был там? — спросил я. — На самом деле?
— А здесь ты на самом деле?
— Я сижу у костра. Я тебя вижу. Я чувствую холод воды.
— И что? Там ты тоже чувствовал холод. И меня видел. И воду пил.
Я помолчал. В голове крутилась мысль, которую я не мог ухватить.
— Значит, я не знаю, где я на самом деле.
— А зачем тебе знать? Ты там, где ты есть. Этого достаточно.
— Но если я могу быть там и здесь… если я не знаю, где реальность…
— Карлос, — сказал Хенаро, и в его голосе не было насмешки. — Ты был там. Ты здесь. Какая разница, что из этого «реальность», а что — «не реальность»? Ты был. Ты есть. Ты пил ледяную воду там. Ты пьешь ледяную воду здесь. Это одно и то же.
— Нет, — сказал я. — Там была банка с непонятной едой. Здесь — костер.
— А разница?
— Разница есть. Я не знаю, какая, но есть.
Он кивнул.
— Вот и держись за эту разницу. Не за то, что реально, а что нет. А за то, что ты был. И что это изменило тебя. Даже если никто не сможет это доказать. Даже если ты сам не сможешь доказать себе, что это было.
— А если это был сон?
— А если этот разговор — сон? Ты перестанешь меня слушать?
Я промолчал.
— Вот именно, — сказал Хенаро. — Ты слушаешь. Потому что что-то внутри тебя знает: даже если это сон, он что-то меняет. Даже если ты не можешь доказать, что был в Гренландии, ты был. Твое тело было там. Твои руки мерзли. Ты открывал банку. Ты слышал, как скрипит снег.
— А теперь?
— А теперь ты сидишь у костра. И руки у тебя не мерзнут. И снег не скрипит. Но ты помнишь, как это было. И этого достаточно.
— Этого достаточно для чего?
— Чтобы знать, что реальность не одна. И что ты можешь быть в нескольких сразу. И что доказательства не нужны. Потому что то, что было, — было. Даже если никто не видел. Даже если ты сам не знаешь, как это объяснить.
Он подбросил ветку в костер. Пламя взметнулось, осветило его лицо. Обычное лицо. Без всяких следов арктического холода.
— А ты, — спросил я, — ты был там?
— Я был везде, где был ты, — сказал он. — Потому что ты меня туда позвал. Не словами. Своим… страхом. Своим желанием понять. Своим кристаллом.
— Я не звал.
— Звал. Ты всегда зовешь. Просто не слышишь себя.
Он замолчал. Я смотрел на огонь и думал о том, что сейчас, в эту секунду, где-то в другом месте, может быть, стоит ржавый контейнер. И в нем лежит пустая банка из-под непонятной еды. И на снегу — следы двух пар ног. Моих и Хенаро.
— Они там, — сказал я. — Следы.
— Наверное.
— И их никто не увидит.
— Наверное.
— И я не могу это доказать.
— Не можешь.
— Значит, этого не было?
— Карлос, — Хенаро вздохнул, как вздыхают с ребенком, который задает один и тот же вопрос в сотый раз. — Если ты уйдешь из реальности, у тебя не будет доказательств, что это было. Но у тебя не будет и доказательств, что этого не было. Потому что доказательства — они в реальности. А ты — вне ее. Ты сам становишься доказательством. Или не становишься. Это твой выбор.
Я хотел сказать, что это не ответ. Но потом понял: это единственный возможный ответ.
Я сидел у костра. В горах. После бури. С человеком, который возможно только что перенес меня через полконтинента и обратно, не вставая с места. И у меня не было никаких доказательств, кроме одного: я помнил, как скрипел снег.
И этого было достаточно.
— Хенаро, — сказал я. — А если я сейчас закрою глаза и попытаюсь вернуться туда…
— Вернешься.
— Надолго?
— На сколько захочешь.
— А как я узнаю, что вернулся сюда?
— А зачем тебе возвращаться? Ты уже здесь.
Он улыбнулся и отвернулся к костру.
Я закрыл глаза. Сначала была темнота. Потом — тихий, далекий скрип. Снег под ногами. Запах солярки. Чей-то голос, который бормотал что-то про «соли не хватает».
Я не открывал глаза. Я просто слушал. И знал, что когда открою — буду там, где нужно. Потому что теперь я везде. Или нигде. Или где-то между. Какая разница.
Главное — я есть.
