Пятый класс. Мы закончили читать «Муму» Тургенева. Нормальный, здоровый педагогический процесс: дети пишут сочинения, кто-то шмыгает носом, мы обсуждаем крепостное право, зависимость и сострадание.
На следующий день после уроков ко мне в кабинет врывается инициативная группа из трех мам во главе с председательницей родкома. Лица такие, будто я лично при них расчленила хомяка.
— Виктория Александровна! Вы понимаете, что вы нанесли нашим детям глубочайшую психологическую травму?! — начинает главная. — Моя Дашенька вчера полвечера проплакала!
— Это естественная реакция на трагическое произведение, — спокойно отвечаю я. — Эмпатия называется.
— Какая эмпатия?! Это пропаганда жестокого обращения с животными! Это статья Уголовного кодекса! Вы заставляете одиннадцатилетних детей читать про то, как топят беззащитную собаку! Мы требуем убрать этот токсичный текст из программы и заменить его чем-то позитивным. Школа должна быть безопасным пространством!
Я молча закрываю методичку. Глубокий вдох.
— Безопасным пространством? — уточняю я. — Хорошо. Давайте запретим Тургенева за жестокое обращение с животными. Заодно вычеркнем Лермонтова и Пушкина — там пропаганда дуэлей и убийств. «Тараса Бульбу» немедленно в топку — это вообще домашнее насилие и детоубийство. «Преступление и наказание» Достоевского — пособие по ограблению пенсионеров. А начнем с того, что запретим сказку «Колобок». Там, простите, групповой буллинг и каннибализм.
Мамочки возмущенно ахают:
— Вы передергиваете! Дети не должны страдать на уроках! Они должны получать позитивные эмоции!
Знаете, на что похожа эта современная мода ограждать деточек от любых переживаний? Представьте, что вы растите ребенка в абсолютно стерильной барокамере. Вы кипятите его игрушки, фильтруете воздух, кормите только протертым сладким пюре, чтобы он, не дай бог, не напряг челюсть.
А потом этому ребенку исполняется 18 лет, и он выходит из барокамеры на улицу. Кто-то чихает на него в автобусе — и он умирает от обычной простуды, потому что у него ноль иммунитета. Ему дают яблоко — и он ломает зубы, потому что не умеет жевать твердое.
Литература — это тренажер для души. Это эмоциональная прививка. Ребенок должен поплакать над Муму, Белым Бимом или Каштанкой в безопасной обстановке над книгой. Он должен пережить эту боль, несправедливость и утрату через текст.
Потому что если он не научится сострадать выдуманной собаке в пятом классе, то в двадцать лет он вырастет с эмоциональным диапазоном табуретки. И когда ему на улице встретится реальная боль, он просто пройдет мимо или достанет телефон, чтобы снять это для ТикТока.
— Я преподаю по утвержденной федеральной программе, — чеканю я, глядя в возмущенные лица. — Моя задача — вырастить людей с работающей душой, а не тепличные овощи. Если вас не устраивает Тургенев — пишите в Министерство просвещения. Только не удивляйтесь потом, когда в старости Дашенька сдаст вас в дом престарелых с такой же позитивной улыбкой, чтобы вы не портили ее безопасное пространство.
Мамочки выскочили из кабинета, угрожая прокуратурой. А я открыла план на следующую неделю. Там по программе шел «Кавказский пленник». Готовлюсь к обвинениям в разжигании межнациональной розни.