Сначала пропал соседский алабай.
Буян был здоровый пёс. Года четыре, не меньше. Рыжий, лобастый, с такой широкой грудью, что казалось – вся улица у него на пути расступится. Сосед Витя держал его на длинной цепи у ворот, и Буян лаял на каждого прохожего – не со злостью, а так, для порядка. Утром был. К вечеру – нет.
Витя обошёл весь квартал. Заглядывал в чужие дворы, спрашивал у соседей. Никто ничего не видел. Цепь осталась лежать у будки – расстёгнутая, аккуратно свёрнутая. Будто кто-то не торопился.
Я тогда пожал плечами. Бывает. Собаки уходят. Заберутся куда не надо, потеряются. Витя, думал я, просто не углядел. Может, кто подобрал добрый человек. Может, сам ушёл и живёт теперь в другом дворе, ест лучше, чем дома.
Я не хотел думать дальше этого. Не было причины. Тогда не было.
***
Через две недели Саманта начала рычать на незнакомцев.
Раньше она так не делала. Большая, тёмная, с широкими лапами – она была спокойной собакой. Лаяла, когда надо, но без этого низкого, нутряного рычания, от которого у меня самого что-то сжималось внутри. А тут стала вставать к забору и смотреть на дорогу так, будто видела там то, чего не видели мы.
Жена заметила первой.
– Смотри, как она на тех смотрит, – сказала она однажды вечером. Мы стояли во дворе, и мимо проходили двое незнакомых мужчин. Саманта стояла у забора, шерсть на загривке поднялась, и она не лаяла – только смотрела. И рычала тихо, почти не раскрывая пасти.
– Может, запах чужой, – сказал я.
Жена ничего не ответила. Она посмотрела на Саманту, потом на улицу, потом снова на меня. В её взгляде было что-то, что я не захотел читать до конца.
Я не придал этому значения. У меня была работа, был огород, были дела. Я объяснял себе: пёс соседа пропал – вот она и нервничает. Чует чужих. Это нормально.
***
Потом она стала рваться со двора. Я открывал ворота выйти до магазина, а она протискивалась мимо ног и бежала. Не вдоль улицы, не к соседским воротам.
В одну сторону – туда, где за двумя кварталами стояли заброшенные дома. Серые, с заколоченными окнами, с провалившимися крышами на некоторых.
Я догонял её, брал за ошейник и вёл обратно. Она шла, но оглядывалась.
Ночью она выла.
Негромко, протяжно – не в пустоту, а именно туда, в ту сторону. Другие дворовые псы отвечали ей, и на несколько минут вся улица наполнялась этим звуком. Я лежал в темноте, уставившись в потолок, и думал: скучает по Буяну.
Они жили через дорогу, видели друг друга каждый день.
Жена не спала. Я слышал, как она ворочается.
– Что-то с ней не так, – сказала она однажды ночью.
– Всё нормально, – ответил я. – Успокоится.
Она не ответила. И я снова закрыл глаза.
***
Саманта пропала в четверг.
С утра была во дворе. Я видел её в половине восьмого – она лежала у будки и смотрела на ворота. Когда я вернулся в обед, будка была пустая. Миска нетронутая. Ошейник лежал рядом – аккуратно, словно положенный.
Мы искали две недели. Обошли всех соседей, спрашивали на каждом дворе. Я ездил на машине медленно, вглядывался в каждый двор. Жена выходила утром и вечером, звала её по имени. Саманта не отзывалась.
На двенадцатый день жена перестала выходить на поиски. Просто сидела на кухне и смотрела в окно. Всё казалось, что незачем.
Я не знал, что ей говорить. Садился рядом, наливал чай, который она не пила. Мы молчали вместе. Иногда она клала руку на стол, и я накрывал её ладонью, и больше ничего не нужно было делать.
***
Витя остановил меня у ворот на тринадцатый день.
Он стоял в своей телогрейке, смотрел себе под ноги. Помолчал. Потом сказал – тихо, почти не поворачиваясь:
– У вас тут нехорошие люди завелись. Собак воруют.
Я остановился. Молчал.
Витя поднял глаза. Посмотрел на меня. Потом опять в сторону.
– Всяких. Крупных особенно. – Он помолчал ещё. – Тут один хвастался. Говорил, что с большой собаки мяса выходит прилично.
У меня перехватило дыхание. Я стоял и смотрел на него, а он смотрел куда-то за мою спину, и ни один из нас не произнёс больше ни слова. Нечего было говорить.
– Ты знаешь кто? – спросил я наконец.
– Догадываюсь. – Он поднял воротник телогрейки. – Только доказать ничего нельзя. И соваться не советую.
Я вернулся домой. Закрыл за собой дверь. Долго стоял в коридоре, уставившись на крючок, где раньше висел поводок Саманты.
Жена вышла из кухни, посмотрела на моё лицо и всё поняла. Она не спросила ничего. Только повернулась и ушла обратно.
Я сел на табурет в коридоре. Снял куртку. Долго держал её на коленях, не вешая. Думал о том, что правильного ответа тут нет.
Пойдёшь разбираться – неизвестно чем закончится. Промолчишь – останешься с этим знанием, и оно никуда не денется. Я выбрал второе. Как и все остальные на нашей улице.
Полиция сказала: без доказательств – ничего. Соседи говорили: да, слышали, знаем. Но никто не видел. Никто не мог указать точно. И ты остаёшься один. С тем, что знаешь – и с тем, что ничего не изменить.
***
Вечером я вышел во двор. Постоял у пустой будки Саманты.
И вот тогда всё встало на место.
Саманта рычала на незнакомцев – на тех, кто ходил мимо и присматривался к дворам. Она рвалась к заброшенным домам – туда, где, видимо, происходило то, чего мы не хотели знать. Она выла ночами – не от тоски, не от одиночества. От того, что чуяла что-то, чего мы не видели и видеть не хотели.
Она предупреждала.
Каждый день. Каждую ночь. Всеми способами, какие у неё были. Вставала у забора – смотри. Рвалась со двора – иди туда. Выла в темноту – слушай. Она не могла говорить словами. У неё было только тело, только голос, только направление взгляда.
А мы решили: просто беспокоится. Просто скучает. Просто характер, просто погода, просто так. Мы придумывали объяснения, потому что настоящее объяснение требовало действий. А действовать было неудобно и непонятно как.
Я не знаю, где Саманта сейчас. Это та мысль, с которой я ложусь спать и с которой просыпаюсь. Иногда ночью я слышу во дворе что-то – ветер, ветка, шаги прохожего – и на секунду кажется, что сейчас зазвенит цепь у будки. Потом тишина. И снова тишина. Я не нашёл её. Скорее всего – уже не найду.
Но я помню, как она стояла у забора. Шерсть поднята. Глаза – на дорогу. И это низкое, тихое рычание, которое я принимал за причуду.
Она знала. Просто мы не умели слушать.
***
Щенка мы взяли через месяц.
Не потому что забыли. Потому что жена перестала нормально есть. Потому что дом стал тихим не так, как бывает тихо от покоя, а так, как бывает тихо от пустоты. Я увидел объявление – отдают щенков хаски, два месяца. Позвонил. Поехал один, не говоря жене.
Привёз домой маленькое существо с торчащими ушами и голубыми глазами.
Жена открыла дверь, увидела его у меня на руках и заплакала. Не от горя – просто так, от неожиданности. Щенок сразу полез ей лизать нос, и она засмеялась сквозь слёзы.
Ириска.
Она вернула в дом звук. Топот по утрам, возня с тапочками, тявканье на собственное отражение в зеркале прихожей. Ириска врезалась в стены на поворотах, опрокидывала миску с водой и смотрела на лужу с видом учёного, открывшего закон природы.
Жена смеялась снова – негромко, осторожно, будто пробуя, можно ли. Я наблюдал за этим и думал: вот, стало чуть легче. Будет нормально. Я почти убедил себя в этом.
***
Они не умеют говорить словами. Но они умеют быть рядом – и предупреждать теми способами, которые у них есть. Жаль, что мы замечаем это только после.
Был ли у вас случай, когда питомец явно что-то чувствовал – а вы поняли слишком поздно? Напишите в комментариях.
Подпишитесь на канал – здесь каждую неделю выходят такие же настоящие истории про людей и животных.
Другие рассказы с канала – здесь: