Красные розы в шестнадцать — это как внезапный выход в открытый космос без скафандра. Ты не знаешь, как дышать, куда смотреть и что делать с этим внезапным доказательством того, что ты — уже не ребёнок. В моём случае доказательство ещё и пахло.
Сладковато-тяжёлым, пыльным ароматом дешёвого магазинного букета, который почему-то отдавал лёгким запахом земли. Но тогда, в шестнадцать, я этого не заметила. Я заметила только алый бархат лепестков и своё отражение в огромных, восторженных глазах.
Саша стоял на пороге, сжимая в потных ладонях стебли, перевязанные жёлтой ленточкой. Он был из параллельного класса — высокий, нескладный, с вечным взглядом мечтателя, устремлённым куда-то за горизонт школьного двора. Я знала, что он не работает, что карманные деньги у него — только от бабушки, и то на проезд и булочку в столовой. Поэтому букет в его руках был не просто подарком. Это был подвиг. Заложенный где-то mp3-плеер, три дня жизни на одном компоте — что угодно. Моё сердце ёкнуло от этой щемящей, подростковой значимости момента.
— Привет, — выдавил он, протягивая мне розы. — Это тебе.
Я взяла их, чувствуя, как горят щёки. Из кухни донёсся звук перемешиваемого салата. Мама была дома.
— Спасибо… Они прекрасные, — прошептала я, уже представляя, как поставлю их в вазу на тумбочку и буду смотреть на них вместо учебника по алгебре.
В этот момент из кухни появилась мама. Вытерев руки о полотенце, она оценивающим взглядом окинула Сашу, меня, и остановилась на букете. Её взгляд был не восторженным. Он был бухгалтерским. Мама обладала редким талантом видеть не романтику, а смету. И в её смете на жизнь безработного школьника статья «шикарные красные розы» значилась жирным красным вопросительным знаком.
В воздухе повисла та самая тишина, которой можно вышивать крестиком. Саша нервно переминался с ноги на ногу. Я прижимала к груди цветы, как щит.
—Саш,, начала мама на удивление мягко,, цветы, конечно, очень красивые. Спасибо. Но ты же не работаешь. — Она сделала паузу, давая словам опуститься. — Скажи честно. Где взял?
Вопрос повис в воздухе, прямой, как струна. Я мысленно прокручивала варианты спасительной лжи, которые мог бы выдумать Саша: «Дядя флорист», «Конкурс выиграл», «Нашёл на помойке, но они же живые!». Всё было бы лучше правды.
Саша посмотрел на маму своими честными, мечтательными глазами. В них не было ни тени смущения или хитрости. Была лишь чистая, непорочная логика, которая сейчас должна была всех спасти.
— Да там хоронили кого-то, — бодро и громко сообщил он, словно говорил о погоде. — Кидали розы в могилу, знаете, как это бывает. Красиво так. А я смотрю — они такие свежие, яркие. Прямо новые. И думаю: «Покойнику они зачем? Ему же всё равно уже!». Такие красивые… Жалко же. Вот и собрал.
Он закончил и улыбнулся. Улыбкой человека, который не только подарил девушке цветы, но и совершил акт высшей рациональности, спас от напрасной гибели прекрасные растения.
Тишина в прихожей перестала быть тишиной. Она стала плотной, звуконепроницаемой субстанцией, в которой застряли мы с мамой. Я смотрела на розы в своих руках. Их алый бархат внезапно показался мне… ритуальным. Тот самый сладковато-пыльный запах теперь обрёл форму и содержание. Я почти физически ощутила, как мои пальцы сжимают стебли, которые минуту назад летели в тёмный провал могилы.
Мама первая вышла из ступора. Она медленно, очень медленно перевела взгляд с Саши на меня. В её глазах читалась целая гамма эмоций: шок, попытка найти хоть каплю здравого смысла, и где-то на самом дне — дикое, истерическое желание рассмеяться, которое она сдавливала, как пружину.
— Я… поняла, — наконец выдавила она. Голос у неё был хрипловатым. — Очень… экономно. И нестандартно.
— Да? — оживился Саша, явно почувствовав одобрение. — Я тоже так думаю! Зачем добру пропадать?
В этот момент пружина в маме, кажется, лопнула. Она беззвучно выдохнула, прикрыла глаза на секунду, а потом резко развернулась и пошла обратно на кухню, бросив через плечо: — Лен, поставь цветы… куда-нибудь. И проветри хорошенько.
Дверь на кухню закрылась. Мы остались вдвоём с Сашей и букетом с того света.
— Что, не понравилось? — спросил он, искренне озадаченный моим окаменевшим лицом.
— Саш, — начала я, чувствуя, как романтическая вселенная, построенная за последние пять минут, рушится с треском падающих гранитных плит. — Цветы с похорон… Это же как-то…
— Непрактично их закапывать! — с жаром парировал он. — Совсем люди с жиру бесятся. Я бы ещё пару собрал, да люди стали косо смотреть.
Я представила эту картину. Молодой человек в школьной форме, деловито собирающий у могилы букет, пока родственники плачут. Моё сердце, которое до этого щемило от умиления, теперь просто перестало биться на несколько ударов от абсурда происходящего.
— Знаешь, мне надо… уроки делать, — сказала я, чувствуя себя героиней плохого сюрреалистичного спектакля.
— А, ну давай! — Саша, нисколько не смущённый, кивнул. — Пока! Буду ещё — принесу!
Он ушёл, оставив меня на пороге с самым неоднозначным подарком в моей жизни. Я так и не поставила те розы в вазу. Они простояли до вечера в ведре на балконе, пока папа, придя с работы и узнав историю, не выбросил их в мусорный бак со словами: «Нам такого позитива в доме не надо».
А моя первая романтическая история с красивым началом закончилась не поцелуем, а философским вопросом, который я задавала себе потом ещё долго. Что ценнее: романтический жест, сделанный из последних сил, или рациональный поступок, убивающий всю романтику наповал? Саша, кажется, нашёл свой ответ. А я с тех пор всегда придирчиво нюхаю розы. На всякий случай.