Солнце уже село за горизонт, когда Хяккимару вышел к деревне. Он остановился на краю дороги, всматриваясь невидящими глазами в сторону человеческого света. Там, среди скопления тёплых, пульсирующих огней, не было ни одного холодного, демонического сияния. Ни одного. Он постоял ещё немного, прислушиваясь к вечерней тишине, и сделал шаг в сторону жилья. Ноги гудели от долгой дороги, позвоночник ныл под тяжестью тела, на которое он намотан, как меч в ножнах. Есть хотелось невыносимо.
— Эй, парень! — старческий голос донёсся откуда-то справа, и почти сразу сухая, жилистая рука вцепилась ему в локоть. — Ты чего это по темноте бродишь? Грязный-то какой, худющий! Смотреть больно. Пошли, пошли, не стой столбом.
Старуха потянула его куда-то в сторону, и Хяккимару позволил себя увести. Рука была твёрдой, настойчивой, но не больной. В ней чувствовалась та самая сила, которая когда-то тащила маленького калеку прочь из воды. Сила, которая не спрашивает, а просто спасает. Как Джукай.
Там еда? Хочется есть…
Дверь со стуком отворилась, и Хяккимару переступил порог. В лицо ударил жар печи и густой, пряный дух свежей выпечки. Рот мгновенно наполнился слюной. Старуха усадила его на что-то твёрдое, скамью, судя по звуку.
— Сиди тут, я щас, — голос удалился.
Хяккимару сидел неподвижно, втягивая ноздрями воздух. Пшено. Масло. Мёд, кажется. И ещё что-то. Тонкое, едва уловимое, перебивающее даже запах еды. Цветы. Но не полевые, не те, что растут у дороги. Другие. Нежные. Они пахли откуда-то из глубины дома.
— Бабушка, а кто это?
Голос ударил в уши, как колокольчик, сорвавшийся с верёвки. Высокий, чистый, звенящий. И одновременно с голосом в темноте перед его глазами зажегся новый свет. Маленький, тёплый, совсем не похожий на тусклые огни обычных людей. Он пульсировал ровно и мягко, и Хяккимару смотрел на него сквозь свою слепоту, как мотылёк смотрит на пламя свечи.
— Путник, — ответил старческий голос откуда-то из-за спины. — Худющий, сил нет. Надорвался, поди, в дороге. Надо накормить.
Свет приблизился. Запах цветов стал сильнее. Он заполнил собой всё пространство вокруг, смешиваясь с запахом выпечки, и от этого кружилась голова.
— Привет! — голос-колокольчик раздался прямо над ним. — Я Сумико! А тебя как зовут?
Хяккимару поднял лицо на звук. Его глаза смотрели прямо перед собой, в пустоту, но видели только этот тёплый, пульсирующий огонёк. Он открыл рот, чтобы ответить, и вдруг почувствовал, как внизу живота что-то дёрнулось. Резко, сильно, болезненно. Кровь прилила к паху, и член, который он почти не ощущал как часть себя, вдруг налился тяжестью и начал твердеть.
Что это? Что это такое? Больно. Нет, не больно. Тяжело. Горячо. Почему? Я не ранен. Я не падал. Это из-за голоса? Из-за запаха? Она пахнет цветами. Её свет маленький и тёплый. Она близко. Слишком близко. Её голос звенит у меня в голове. И в груди. В паху жжёт. Что со мной? Я болен? Это демон? Нет, здесь нет демонов. Тогда что? Почему я хочу, чтобы она говорила ещё? Говори ещё. Пожалуйста. Говори.
— Хяккимару, — выдохнул он, и голос прозвучал хрипло, чуждо.
Он сидел неподвижно, боясь пошевелиться, потому что в штанах стало тесно, а деревянная скамья давила на твёрдый, пульсирующий ствол. Он не понимал, что происходит. Он никогда не чувствовал этого раньше. Никогда. Даже когда возвращал другие части тела, там была боль, ломота, онемение, которое сменялось жжением. Но там было понятно. Там возвращалось то, что должно быть. А это? Это было новое. Чужое. Непрошенное. И от этого не хотелось избавляться.
Говори ещё.
— Хяккимару, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Красивое имя. Ты издалека?
Она села напротив. Он слышал, как скрипнула скамья под её весом, как шелестела одежда. Запах цветов стал невыносимо сладким. Он смотрел на её свет сквозь свои невидящие глаза, и ему казалось, что он видит её. Не лицо, не тело, а что-то другое. Саму её. Светящуюся изнутри.
Не подходи. Нет, подойди. Говори ещё. Зачем ты села так близко? Я не могу встать. Если встану — она увидит. Увидит, что у меня там. Что это? Что со мной? Это демон? Нет демонов. Тогда что?
— Издалека, — ответил он и сглотнул. Слюны во рту было так много, что он боялся поперхнуться.
— Бабушка, а у него глаза странные, — голос Сумико стал тише, но в нём не было страха. Скорее любопытство. — Он смотрит на меня, но как будто не видит. Ты видишь меня, Хяккимару?
— Нет, — сказал он, и слово вышло коротким, как удар меча. — Я слепой.
Он сказал это и замер, ожидая. Сейчас она отодвинется или в её голосе появится та нотка, которую он слышал сотни раз — брезгливая жалость, смешанная с облегчением, что это не её беда. Сейчас её свет погаснет или станет тусклым.
— Ой, — сказала она просто. — А я и не поняла. Ты так прямо сидишь, как будто всё видишь. И смотришь так… — она запнулась. — Ну, прямо в глаза смотришь. Я думала, видишь.
Она не отодвинулась. Её свет горел ровно, ничуть не потускнев.
— Сумико, не приставай к человеку, дай поесть! — бабушка поставила на стол перед Хяккимару миску. Пар от выпечки ударил в лицо, перебивая на секунду запах цветов. — На, ешь. Горячее.
Хяккимару протянул вперёд руку в протезе. Дерево глухо стукнуло о край миски. Он нащупал край, провёл по нему, пытаясь понять, где еда, а где пустота. Пальцев не было. Рука не слушалась. Он сжал протезом край миски, подтянул к себе, наклонился…
И почувствовал, что в паху всё ещё тяжело и горячо, а запах цветов никуда не делся. Он сидит за столом, слепой, безрукий, с твёрдым членом, который он не знает, как спрятать, и ест чужой хлеб в чужом доме, а напротив сидит девушка с голосом колокольчика и маленьким тёплым светом, и смотрит на него своими зрячими глазами.
Внизу всё ещё горячо. Не проходит. Не уходит. Она сидит напротив. Я не могу встать. Не могу. Если встану — увидит. Поймёт, что я не просто калека. Что со мной что-то не так. Я должен сидеть. Должен доесть. Должен сделать так, чтоб прошло. Пожалуйста, пройди. Уйди. Дай мне просто поесть и уйти. Дай мне не чувствовать её запах. Дай мне не слышать её голос. Дай мне…
— Вкусно? — спросила Сумико, и в её голосе была улыбка. Он слышал эту улыбку.
— Да, — ответил он, проглатывая комок теста, который даже не разжевал. — Очень.
Он врал. Он не чувствовал вкуса. Во рту был только запах цветов.
