Морган Фримен в роли детектива Уильяма Сомерсета сидит напротив молодой женщины - Трейси, жены его напарника. Она беременна и боится. Не родов, не боли, не перемен в жизни. Она боится зла. Город вокруг них кишит жестокостью, безумием, насилием. Как можно привести в этот мир ребенка, зная, что он столкнется с этим?
Это эпизод из фильма Дэвида Финчера "Семь" (1995). Многие могут согласиться с сетованиями персонажей этого фильма. В реальной жизни мы часто сталкиваемся со злом в разных формах. Но что если все не так, что если зла… нет?
Аврелий Августин, епископ Гиппонский, родился в 354 году в римском городе Тагасте на территории современного Алжира. Его путь к христианству был долгим и извилистым: годы увлечения манихейством с его радикальным дуализмом добра и зла, поиски в платонической философии, кризисы духовные и интеллектуальные. Именно борьба с манихейской проблемой зла привела его к формулировке, которая навсегда изменила способ мышления о природе зла.
Манихеи учили, что мир - поле битвы двух равных начал: света и тьмы, добра и зла. Зло было для них не менее реальным, чем добро, не менее мощным и самобытным. Эта система давала простой ответ на вопрос о происхождении зла: оно всегда было. Но ценой этого была грандиозная космическая драма, в которой Бог оказывался ограниченным существом, вынужденным воевать с тьмой. Августин, приняв христианство, не мог смириться с таким Богом. Если Бог всемогущ и всеблаг, откуда зло?
Ответ пришел из неоплатонической метафизики, которую Августин усвоил через труды Плотина и Порфирия, но трансформировал в рамках христианского богословия. Зло не имеет самостоятельного бытия. Оно не есть нечто, а есть не-нечто. Оно не субстанция, а привходящее свойство, дефект, болезнь, отклонение от нормы. Как болезнь есть не положительная сущность, а нарушение здоровья, как слепота есть не особое качество глаза, а отсутствие зрения - так и зло есть не самостоятельная сила, а изъян в добре.
Эта концепция получила систематическое изложение в двух ключевых произведениях Августина. В "Исповеди" (397-401 годы) - автобиографическом тексте, ставшем образцом для всей последующей европейской литературы, - он описывает свой духовный путь и философские открытия. В "Граде Божием" (413-426 годы) - масштабном трактате, написанном после разграбления Рима вандалами, - он разрабатывает политическое и историческое богословие, где проблема зла занимает центральное место.
В двадцать второй книге "Града Божия" Августин прямо формулирует свою позицию: зло не существует само по себе, оно всегда есть повреждение добра. Нет злой природы, есть только добрая природа, извращенная злой волей. Само по себе зло - ничто, privatio boni - лишение блага. Эта латинская формула стала техническим термином средневековой схоластики.
Важно понимать, что Августин не отрицал реальность страдания, жестокости, греха. Он не был наивным оптимистом, закрывавшим глаза на кошмары человеческой истории. Напротив, его собственная биография была насыщена переживанием зла - от смерти друга в юности до падения Рима, которое потрясло современников не меньше, чем падение Берлинской стены потрясло XX век. Но Августин утверждал, что за этой реальностью стоит не равная Богу сила тьмы, а извращение, искажение, уход от истинного бытия.
Метафизический статус зла тесно связан в августинизме с антропологией и учением о грехопадении. Зло входит в мир через свободную волю тварного существа, которое поворачивается от Творца к твари, от высшего блага к низшим благам. Это поворот не создает новую реальность, а разрушает существующую порядочность. Грех - это не творчество, а вандализм, не строительство, а разрушение. Поэтому зло всегда паразитично: оно живет за счет добра, которое искажает, но не может существовать автономно.
Современный читатель может спросить: а как же физическое зло? Болезни, стихийные бедствия, страдания невинных? Августин различал зло моральное (peccatum) и зло физическое (poena). Последнее он понимал как следствие первого, как нарушение гармонии космоса, произошедшее после грехопадения. Но и здесь действует та же логика: физическое страдание есть отсутствие должного порядка, нарушение целостности организма или социума. Оно реально как факт, но не как самостоятельная сущность.
Такое понимание имело глубокие последствия для этики. Если зло - это отсутствие, то оно не может быть целью действия. Никто не желает зла как такового, даже когда творит зло. Злодей желает какого-то блага - власти, наслаждения, справедливости в своем искаженном понимании - но ищет его не там, где оно есть, или не так, как следует. Зло есть ошибка, заблуждение, неправильный выбор средств или цели. Эта интеллектуалистическая этика, восходящая к Сократу и Платону, получила в Августине христианское основание.
Идея о привативной природе зла пережила свое автора на многие века. В средневековой схоластике она стала общим местом. Фома Аквинский в "Сумме теологии" развил августинову мысль, подчеркнув, что зло обнаруживается только в добре как в субстрате, но само по себе неосязаемо. Дунс Скот и Оккам также следовали этой традиции, хотя и с различными нюансами.
Но критика не заставила себя ждать. Уже в XIII веке возникли возражения, которые получили систематическое изложение в эпоху модерна. Главная проблема: если зло - просто отсутствие, почему оно так мучительно реально? Отсутствие денег не причиняет физической боли, отсутствие зрения не порождает космический ужас перед бездной. Но зло - будь то пытка, предательство или геноцид - обладает избыточной, агрессивной реальностью, которую трудно свести к негативности.
Философия XVIII-XIX веков поставила под сомнение августинову парадигму. Руссо, хотя и не разрабатывал специально метафизику зла, имплицитно предполагал, что зло продукт социальных институтов, а не привативное отклонение от природы. Кант в "Религии в пределах разума" развивал собственное понимание радикального зла, которое нельзя свести к ошибке или слабости воли. Гегель, напротив, включил зло в диалектику мирового духа: оно необходимо как момент отрицания, через который проходит развитие.
Но самый серьезный вызов пришел с экзистенциализмом и личным опытом тоталитаризма. Альбер Камю в "Чуме" описывал зло как абсурдную, бессмысленную, но неотвратимую реальность. Симон де Бовуар в "Этике двусмысленности" критиковала августинову традицию за попытку абсолютизировать добро и демонизировать зло, в то время как реальная моральная жизнь полна неопределенности и конфликта ценностей.
Особенно показательна позиция Ханны Арендт. В работе "Истоки тоталитаризма" и в отчете об эйхмановском процессе она анализировала "банальность зла" - феномен, который трудно вписать в августинову схему. Зло, по Арендт, не всегда требует демонической воли или искаженной страсти. Оно может быть результатом бюрократической рутины, отсутствия мышления, конформизма. Это не отсутствие добра в метафизическом смысле, а конкретный социально-политический феномен с собственной логикой.
Современная философия религии продолжает дискуссию. Джон Хик в "Зле и Боге любви" развивал иринеевский подход, согласно которому зло необходимо для духовного роста человека, - soul-making theodicy - предполагает, что страдание имея образовательную функцию. Однако критики указывают, что такая телеология не объясняет массовые злодеяния, которые уничтожают возможность какого-либо роста.
Современные дискуссии вокруг проблемы зла часто сводятся к противопоставлению августиновской и иренической позиций. Мэрилин МакКорд Адамс в своих работах по философии религии пыталась синтезировать оба подхода, признавая, что некоторые формы зла - особенно те, которые она называет "хорроры" - не могут быть интегрированы в нарратив духовного развития и требуют богословия креста, где Бог сам становится жертвой зла.
Но вернемся к Августину. Почему его идея остается живой спустя шестнадцать веков? Возможно, потому что она предлагает не столько объяснение зла, сколько способ его переживания. Если зло - это отсутствие, то борьба с ним - это не борьба с равным противником, а восполнение недостающего, исцеление болезни, зажигание света. Эта метафора оказывается психологически продуктивной: она снимает парализующий ужас перед злом как демонической силой и превращает его в конкретную задачу.
В современном контексте августинова концепция приобретает новое звучание. Экологический кризис можно понимать как отсутствие гармонии между человеком и природой, а не как борьбу двух начал. Социальная несправедливость - как дефект общественных институтов, требующий ремонта, а не как неизбежное зло человеческой природы. Даже в сфере личной психологии терапевтические подходы, ориентированные на ресурсы и сильные стороны, ближе к августинову пониманию, чем к фрейдистской драматургии бессознательного как источника темных сил.
Однако нельзя не признать ограниченности этой концепции перед лицом радикального зла. Когда мы сталкиваемся с организованной жестокостью, с систематическим уничтожением людей ради самого уничтожения, с наслаждением от чужого страдания - не кажется ли, что здесь присутствует нечто большее, чем просто отсутствие? Не является ли такое зло положительной реальностью, пусть и перверсивной?
Здесь полезно обратиться к различению, которое предложил немецкий философ Дитрих фон Гильдебранд. Он различал зло как privatio boni - метафизическое отсутствие - и зло как противление добру, как моральное качество воли. Второе не отменяет первого, но добавляет измерение свободы, которая может упорствовать в отрицании добра не по невежеству, а по злому умыслу. Это не возвращает нас к манихейству, но признает, что отсутствие может быть активным, агрессивным, творческим в своей деструктивности.
Августинова концепция работает внутри определенной онтологии, где существует объективный порядок бытия, источником которого является Бог. Вне этой онтологии зло может оказаться не отсутствием, а хаосом, не ничто, а нечто безликое и бессмысленное.
Но даже в секулярном контексте метафора сохраняет эвристическую ценность. Она предлагает альтернативу как наивному оптимизму, который отрицает реальность страдания, так и культурному пессимизму, который делает зло центром мироустройства. Зло как отсутствие - это приглашение к внимательности, к восполнению, к присутствию. Оно не объясняет, почему отсутствие возникает, но указывает направление движения: не к битве с тенью, а к зажиганию света.
В эпоху цифровых технологий и социальных сетей эта концепция приобретает неожиданную актуальность. Интернет-троллинг, информационные манипуляции, кибербуллинг - все это можно понимать как отсутствие настоящего общения, подлинного присутствия другого человека. Здесь зло не столько активно, сколько паразитично: оно живет за счет инфраструктуры, созданной для добрых целей - связи, обмена информацией, самовыражения.
Философия Августина учит нас различать реальность и полноту бытия. Не все, что существует, существует полностью. Зло существует, но не полностью. Оно реально как факт, но не реально как сущность. Это тонкое различие, которое требует интеллектуального напряжения, но оно необходимо для избежания двух крайностей: игнорирования страдания и его идолизации.
В заключение стоит сказать о литературной судьбе этой идеи. От Достоевского, который в "Братьях Карамазовых" поставил под сомнение любую теодицею, включая августинову, до Пруста, описывавшего зло как отсутствие воображения - западная литература неоднократно обращалась к этой теме. Особенно показательна позиция Шарлотты Бронте в "Джейн Эйр": зло миссис Рид и школы Лоууда понимается не как демоническая сила, а как дефект любви, отсутствие сострадания, которое может быть восполнено.
Современный человек продолжает рассуждать о природе добра и зла, и хотя окончательный ответ вряд возможен, нам доступна богатая интеллектуальная история этого вопрос. От манихейских споров молодого Августина в садах Милана до эйхмановского процесса в Иерусалиме, от средневековых схоластических диспутов до современных дискуссий о природе тоталитаризма - эта простая формула продолжает провоцировать размышления. Не потому что дает окончательный ответ, а потому что задает правильный вопрос: не откуда зло, а почему отсутствует добро, и что мы можем сделать, чтобы его восполнить.
Подписывайтесь на канал Квадратура Канта, чтобы не пропустить новые статьи!
Литература
1. Августин Аврелий. Исповедь / Пер. с лат. А.И. Сагарды. - М.: Греко-латинский кабинет Ю.А. Шичалина, 1992.
2. Августин Аврелий. О граде Божием / Пер. с лат. под ред. И.А. Шванца. - СПб.: Изд-во Олега Абышко, 2011.
3. Арендт Х. Истоки тоталитаризма / Пер. с англ. М.Б. Левиной. - М.: Центрком, 2021.
4. Арендт Х. Эйхман в Иерусалиме: Репортаж о банальности зла / Пер. с англ. Н.Ю. Григорьевой. - М.: Весь мир, 2021.
5. Гильдебранд Д. фон. Этика / Пер. с нем. - М.: Институт философии, теологии и истории св. Фомы, 2014.
6. Hick J. Evil and the God of Love. 1964.