В тот понедельник Сергей Иванович, как всегда, пришёл на работу за пятнадцать минут до начала. Снял в раздевалке старенький пуховик, поправил галстук, который терпеть не мог, но надевал из уважения к должности начальника цеха. Налил в кружку чай — покрепче, с двумя ложками сахара. Ему пятьдесят пять. За спиной двадцать семь лет на одном заводе. Он знал здесь каждый вибрационный датчик на старом прессе и мог определить неисправность по звуку, как врач по кашлю.
Объявление о назначении нового директора повесили в пятницу вечером, чтобы к понедельнику все улеглось. Сергей Иванович читал текст, щурясь через очки для чтения, и чувствовал, как чай во рту становится горьким. Двадцать восемь лет. Двадцать восемь, мать его. Его младший сын в прошлом месяце как раз двадцать восемь стукнуло. Андрюха. Сидит сейчас в своём офисе в центре, в джинсах за десять тысяч, управляет менеджерами по продажам. Но это Андрюха. Своя кровь. А тут — чужой мальчишка, который будет указывать ему, Сергею Ивановичу, как работать.
Первая встреча состоялась в девять утра в конференц-зале. Молодой директор — Дмитрий Александрович, Дмитрий, как он сам представился, без отчества — вошёл легко, будто не по ковру шёл, а скользил. В узких брюках, с планшетом вместо папки. Волосы уложены гелем. И говорит быстро, современными словами: "кейсы", "дедлайны", "оптимизация процессов". Сергей Иванович слушал и молча перебирал в голове имена всех, кого этот мальчишка не знает. Вот Васильича из пятого цеха, который погиб на том станке в девяносто втором. Вот тётю Любу, которая тридцать лет вела складской учёт в тетрадке и ни разу не ошиблась. Вот самого Сергея Ивановича, который поднимал цех из руин после дефолта.
— Сергей Иванович, — обратился к нему директор после собрания. — У меня к вам просьба. Я изучил отчёты по вашему цеху. Брак по штамповке — семь процентов. Это много. Нужно внедрить систему контроля на каждом этапе. Я подготовил регламент, посмотрите.
И протянул распечатку. Десять страниц. Сергей Иванович взял, как берут повестку в военкомате.
— Дмитрий Александрович, — сказал он с нажимом, — я без бумажек ваших знаю, где у меня брак. Проблема в третьей линии. Пресс старый, капитальный ремонт нужен. Я писал рапорта два года.
— Я видел. Предлагаю другое решение — перераспределить нагрузку. Загрузить первую и вторую линии на полную мощность, третью законсервировать. Временные затраты снизятся.
Сергей Иванович почувствовал, как поднимается глухое раздражение, от которого всегда немела левая сторона шеи. "Временные затраты", ёлки-палки. Человек на планшете рисует схемы, а в цеху ни разу не был. Пыли на ботинки не стряхивал.
— Делайте как знаете, — сказал он и вышел, даже не дослушав.
В тот же день он набрал сына. Андрей ответил на пятом гудке, на фоне слышался офисный шум.
— Пап, привет. Что случилось? Я на встрече.
— Да ничего. Созвонились просто.
— Пап, я перезвоню.
— Перезванивай.
Он положил трубку и долго смотрел на телефон. Андрей в двадцать восемь лет уже ездил на "Теслу", которую брал в лизинг. А в двадцать восемь лет Сергей Иванович работал на этом же заводе слесарем третьего разряда и спал на матрасе в общежитии. И гордился тем, что у него есть работа.
Через две недели случилось то, чего он боялся. Директор вызвал его к себе. В кабинете бывшего начальника — Евгения Павловича, которого Сергей Иванович знал тридцать лет и который ушёл на пенсию по возрасту — теперь всё было другим. Стеклянный стол. Ноутбук. И вместо портрета космонавта — абстрактная картина в синих тонах.
— Сергей Иванович, присаживайтесь.
Он сел. Кресло оказалось неудобным, низким. Он почувствовал себя учеником на экзамене.
— У меня есть замечания по работе вашего цеха. Производительность упала на двенадцать процентов за две недели. Я просил перераспределить загрузку линий. Мне доложили, что вы дали устное указание работать по старой схеме.
Сергей Иванович молчал. Он действительно так сказал. Потому что считал это правильным. Потому что за двадцать семь лет он не ошибался в том, как работать на этом оборудовании. Потому что этот мальчишка не имеет права.
— Я не понимаю вашей позиции, — продолжал директор. Голос ровный, без повышения. Это бесило ещё больше. Если бы орал — было бы понятно. А так — холодно, спокойно, по-деловому. — Вы опытный специалист. Я ценю это. Но если мои распоряжения не выполняются, я вынужден принимать меры.
— Какие меры? — спросил Сергей Иванович, и голос его вдруг сел. — Вы хотите меня уволить? Меня? Я тут, может, больше вашего понимаю!
— Я не хочу вас увольнять. Я хочу, чтобы мы работали как команда.
— Команда! — почти выкрикнул Сергей Иванович. — Вы мне в сыновья годитесь! Я ваш отец, что ли, чтобы в команде бегать?
Он сам испугался своих слов. Директор помолчал. Снял очки — обычные, для компьютера, без диоптрий. И Сергей Иванович вдруг увидел его глаза. Усталые. С красными прожилками. Как у человека, который не спит ночами. Как у него самого.
— Сергей Иванович, — тихо сказал Дмитрий. — Мой отец тоже на заводе работал. Всю жизнь. Токарем. Он умер, когда мне было двадцать два. От сердца. Говорят, от переработок и нервов.
Он помолчал.
— Я стал директором не потому, что я умный. А потому что должен был. Кредиты за его похороны выплачивал два года. Мать сейчас на пенсии, у неё руки болят. Я не прошу вас меня уважать. Я прошу — давайте просто сделаем так, чтобы завод не закрыли. Чтобы люди не остались на улице. Ваши люди. Вы их лучше меня знаете.
Сергей Иванович смотрел на столешницу. На свои руки. Мозолистые, с тёмными въевшимися полосками металлической пыли. Он вспомнил, как в прошлом году Андрей привёз ему торт на день рождения и сказал: "Пап, бросай ты свой завод. Пенсия уже". И он тогда обиделся. А теперь подумал: а если бы Андрей оказался на месте этого парня? Если бы ему в двадцать восемь лет достался такой завод, такой цех, такой упрямый мастер с двадцатилетним стажем? Что бы он сделал? Наорал бы? Уволил?
— Третью линию, — сказал Сергей Иванович, глядя в сторону, — консервировать нельзя. Там подшипники встанут. Я завтра с утра сделаю обход, напишу, что нужно сделать, чтобы перенастроить первую и вторую. А пресс на третьей… я посмотрю, может, капиталка не нужна. Может, подшипники поменять. Пара тысяч обойдётся, не миллион.
Директор кивнул. Ни улыбки. Ни облегчения. Просто кивнул, как равному.
— Спасибо, Сергей Иванович. Жду завтра предложения.
На выходе из кабинета Сергей Иванович столкнулся с секретаршей, молодой девушкой, которая пришла месяц назад. Она улыбнулась.
— Сергей Иванович, а вы сегодня помолодели. Что случилось?
Он хмыкнул. Надел очки, снял, положил в карман.
— Да так, — сказал он. — Нашёл общий язык с молодым. Работаем.
Он пошёл в цех. По коридору, мимо стенда с фотографиями ветеранов, мимо старого барометра, который никто не снимал тридцать лет. В кармане завибрировал телефон. Андрей.
— Пап, извини, вчера не перезвонил. Замотался. Как ты?
— Ничего, сынок, — ответил Сергей Иванович. — Работаю. Ты там смотри, не перерабатывай. Глаза красные, небось.
— А откуда ты знаешь?
— Знаю, — усмехнулся он. — Умные слишком молодые начальники одинаково выглядят. Не высыпаются.
Он отключился, сунул телефон в карман и открыл дверь в цех. Грохот, масляный запах, свет люминесцентных ламп. Его царство. Где он всё ещё главный. Пока не научился у тех, кто моложе, чему-то новому.
А научиться, наверное, стоит.