Я сидел на кухне. Слышал, как открываются дверцы, как шуршат пакеты. И ничего не делал. Можно было встать, подойти, сказать хоть что-то. Попробовать остановить. Но я не двигался. Потому что внутри было чёткое ощущение: я не имею права её останавливать. Она устала от этой жизни, от этих проблем, от моего «потом разберусь». И самое неприятное — я её понимал. Полностью. Когда она вышла с сумками, я даже не проводил. Просто остался сидеть. И слушал, как закрывается дверь. Щёлк. И тишина. Такая, которую раньше не замечал. А теперь она стала слишком громкой. Я сидел на кухне и понял....
Я сидел на кухне. Слышал, как открываются дверцы, как шуршат пакеты. И ничего не делал. Можно было встать, подойти, сказать хоть что-то. Попробовать остановить. Но я не двигался.
Потому что внутри было чёткое ощущение: я не имею права её останавливать. Она устала от этой жизни, от этих проблем, от моего «потом разберусь». И самое неприятное — я её понимал. Полностью.
Когда она вышла с сумками, я даже не проводил. Просто остался сидеть. И слушал, как закрывается дверь. Щёлк. И тишина. Такая, которую раньше не замечал. А теперь она стала слишком громкой.
