Один из важнейших компонентов многих изделий кондитерской и косметической промышленности — так называемый агар-агар. Это смесь полисахаридов агарозы и агаропектина, получаемая путем экстрагирования из красных водорослей. Как добывали эту красную водоросль, в чем опасность этой работы, а также как филлофора связана с кинематографом — в материале «Парламентской газеты».
Филлофора и домино
Происходило это в 1983 году, а потом в 1986 году в легендарном городе у Черного моря. Моей первой взрослой работой было сушить водоросли. И играть в домино с коллегами в обеденный перерыв. В трудовой книжке, правда, было написано только про сушку, про домино — ни слова. Так было и записано: сушильщик водорослей второго разряда.
Мои старшие товарищи по бригаде — сушильщики более высоких разрядов — очень любили домино. Меня они сурово звали «малый», но в игре не щадили.
Раньше я в домино почти не играл, так что поначалу даже было интересно. Правда, недолго. Работал я, как все (за что уважали), а по части домино отставал явно (к чему относились с пониманием).
На работу эту меня устроил отец. Он был знаком с директором гидролизно-агароидного комбината. Профессии у меня на тот момент еще не было, так что особо привередничать я не мог. Пришел к директору, тот направил меня в отдел кадров. Оформили.
Сушили мы красную водоросль филлофору, которую в заводском просторечье звали просто «травой». Ее потом перерабатывали и добывали из нее одно из самых сильных желеобразующих веществ естественного происхождения — агароид.
Он раз в десять круче желатина, который производят путем переработки костей, хрящей, кожи и жил животных. Агароид шел в производство косметики, лекарств, зефира, мороженого, зубной пасты и мармелада. Под это дело даже специальный комбинат построили, на Пересыпи, у самого моря. Звался он в обиходе «Агаровым заводом».
Добывали филлофору два траулера в пятидесяти морских милях от Одессы. Там пролегало этакое «саргассово море» — самое большое скопление красной водоросли на планете, открытое аж в начале XX века. Работа приравнивалась к штрафбату или каторге, трудились там «ссыльные» моряки — особо дерзкие, невыездные и прочие. Добывали «траву» тралами, как рыбу, потом привозили к заводскому причалу. Перегружали филлофору в тягачи с огромными сетчатыми кузовами и везли на Жевахову гору — широченное плато между Пересыпью и лиманами.
На этом этапе подключалась бригада сушильщиков.
Главным инструментом сушильщика были здоровенные вилы. Ими мы выгружали «траву» из прицепов. Она была мокрая, дико тяжелая и пахла йодом как сам йод. Выкладывали филлофору на большой площади слоем толщиной где-то около метра. И оставляли сушиться на солнышке и свежем воздухе. В обед брались за инструмент № 2 — домино. После обеда работа продолжалась, но уже не так бойко. В конце дня нас везли на завод, мы переодевались и расходились по домам.
Следующим этапом было переворачивание через несколько дней. Смахивал процесс на очередной подвиг Геракла из древнегреческой мифологии. Сверху филлофора была уже сухой и очень жесткой, похожей на плоскую нешлифованную проволоку, а снизу по-прежнему мокрой и тяжелой. Вокруг гудело невероятное количество огромных мух. Пахла «трава» по-прежнему, если не хуже. Жара, вонь, мухи, вилы — сказка, не работа!
Теплицы без водорослей
Трудился я на Агаровом заводе с середины лета до середины ноября. Это уже после окончания школы, унылой учебы на заочном отделении в мореходке и первой неудачной попытки поступить в Москве на артиста. Пару раз директор завода пытался перевести меня на другую работу. Когда я натыкался на него после смены на территории, он смотрел печально и говорил:
— Ты, конечно, молодец. Но тяжеловато же, да?
— Это вы про домино? — мрачно усмехался я и шел переодеваться.
Почти один и тот же диалог раз в неделю. Директор хорошо знал и уважал моего отца и, похоже, переживал, что отпрыск его товарища занимается неподобающим трудом. Разумеется, все на заводе знали о специфике работы сушильщиков и закрывали глаза на нюансы, так что Америки я директору не открывал.
Осенью добыча водоросли обычно прекращалась до следующей весны. Окончание сезона мы в бригаде отметили традиционным домино. Потом коллеги растворились где-то на просторах осенней Одессы, а я пошел к директору и напомнил ему о намерении куда-то меня перевести. До армии оставался еще целый год.
Меня перевели в теплицы поливать какую-то там рассаду. Это было скучно. Работали там в основном взрослые уставшие женщины, и никто не играл в домино. Некоторые, правда, вязали, но к этому делу никто меня не склонял.
Чтобы не влачить совсем уж безрадостное существование, я сагитировал устроиться на завод одноклассника. Веселее не стало. Олег был скорее философом, чем весельчаком. В общем, проработав на теплицах месяц, я уволился по собственному желанию, официально прихватив в качестве бонуса моток прозрачного поливального шланга. Он потом очень пригодился маме на даче ухаживать за цветочками.
Прошло почти три года. Я вернулся из армии. Подумывал опять пойти для начала на Агаровый завод, но неожиданно устроился на Одесскую киностудию, на картину Станислава Говорухина «Десять негритят». Было так. Ехал я в автобусе оформляться на завод, а по дороге прочел в газете у пассажира на соседнем сиденье объявление: требуется рабочий на съемочную площадку…
Кинематограф и… опять филлофора
Проехал я мимо Агарового завода, доехал до ЖД вокзала, потом трамваем № 5 до Французского бульвара. Увидел здание киностудии со знаменитым парусником на фасаде — тем, с которого начинаются бессмертные советские кинохиты «Д’Артаньян и три мушкетера», «Место встречи изменить нельзя», «Приключения Электроника», «Трест, который лопнул» и прочие.
Встретил меня администратор съемочной группы Олег Купин — невысокий крепкий мужичок лет на 15 старше меня в хемингуэевском свитере с горлом, похожий по моим представлениям скорей на геолога, чем на кинематографиста. Потом, кстати, выяснилось, что он и был геологом до того, как пришел работать в кино. А в кино стал гениальным администратором. Поговаривали, что он мог отправить актера в Москву даже при полном отсутствии билетов, в кабине пилотов пассажирского самолета.
Олег рассказал, что их группа только вернулась из Крыма, где они снимали натуру в Ласточкином гнезде и прочих красивых местах. А теперь — это так в кино называлось — «вошли в павильон», где уже была построена декорация огромного многокомнатного дома в три этажа. Я спросил, в чем будет заключаться моя работа. Обязанности рабочего Олег объяснил мне легко и быстро:
— Будешь на съемочной площадке делать что я скажу. Ясно?
— Ясно, не дурак, — ответствовал я.
Собственно, это было все собеседование. Мелькнула мысль уточнить про домино, но я не стал — Олег не был похож на любителя экстремального юмора.
И началась моя вторая в жизни взрослая работа на «гражданке». Я быстро перезнакомился со всеми в группе, каждый день на площадке проходил для меня как праздник. Еще бы! Там снимались Александр Абдулов, Александр Кайдановский, Владимир Зельдин, Алексей Жарков, Татьяна Друбич, Людмила Максакова, Михаил Глузский, Анатолий Ромашин, Алексей Золотницкий. А руководил всем сам мэтр — Станислав Сергеевич Говорухин.
Помню, Кайдановский как-то пришел на смену и сказал, что недавно говорил из гостиницы по телефону с Андреем Арсеньевичем. Мы все знали, что Тарковский в Европе серьезно болеет. На мой вопрос о самочувствии гения, Александр Леонидович только махнул рукой и тяжко вздохнул. Это было примерно за месяц до смерти Тарковского.
А однажды Кайдановский привез из Москвы в подарок Говорухину миниатюрный томик стихов Тютчева. В перерывах между дублями они поочередно читали вслух стихи. И никакого домино!
Анатолий Ромашин все приставал к режиссеру — хотел поэффектнее встать у каких-нибудь перил с курительной трубкой в руке, а Говорухин морщился и говорил:
— Толя, прошу тебя…
И выстраивал другую мизансцену. Ромашин в одном дубле все-таки вышел к перилам, эффектно облокотился с трубкой в руке и произнес свои реплики. Говорухин ругаться не стал, только усмехнулся в усы.
С Татьяной Друбич в съемочной экспедиции была ее маленькая дочурка Ася. Этому кудрявому жизнерадостному одуванчику было тогда два с чем-то годика. Ее обожала вся съемочная группа. Естественно, я тоже удостоился чести понянчиться с будущим выдающимся композитором отечественного кинематографа Анной Друбич.
В общем, жизнь киношная кипела, никогда я еще не жил так интересно. Во время съемок я с большим удовольствием таскал реквизит и прочие тяжести, лазал по верхам здоровенной декорации — периодически это зачем-то было нужно, потом стал выполнять более сложные административные поручения. Конечно, это все было не так круто, как переворачивать водоросли и играть в домино, но тоже ничего.
Однажды меня попросили залезть на верхотуру декорации и бросить кое-что сверху на актрису в кадре. Как-то так получилось, что я был в группе самый молодой и ловкий. Ассистент по реквизиту выдал мне это «кое-что». Это оказался большой пучок «травы», той самой красной водоросли филлофоры, без которой невозможен вкусный мармелад. Водоросль была когда-то высушена, а теперь намочена перед кадром.
Помните, наверное, этот страшный момент в фильме «Десять негритят»… Молодая героиня заходит в комнату и вдруг ей под ноги непонятно откуда падает здоровенный шмат мокрых водорослей. Героиня на грани нервного срыва.
И вот кинуть эту филлофору должен был я. Залез я на самый верх декорации, на фанерную стену третьего этажа, и, с трудом там удерживаясь, по команде с первого дубля блестяще швырнул ком своей любимой «травы» под ноги прекрасной актрисы Татьяны Друбич. А Татьяна очень натурально испугалась. Говорухин скомандовал:
— Стоп! Снято!
Нам аплодировали.
Съемки «Десяти негритят» завершились в декабре 1986 года. А в январе 87-го я уехал с другой съемочной группой в Ленинград. Только уже актером. Фильм «Десять негритят» вышел в 1987 году. Получился он довольно напряженным по атмосфере, а местами по-настоящему пугающим, я его потом смотрел несколько раз, с ностальгией вспоминая съемочные деньки.
Да, чуть не забыл… Мармелад я люблю, конечно, а вот домино с тех пор недолюбливаю.