Нас в палате было шестеро. Шестым был Григорий Ильич. Он с кем-то из таксистов повздорил из-за несуразности рифм в творчестве Андрея Белого. К его диагнозу вопросов не было, он был налицо. Главное скрывалось в анамнезе. Одна короткая строчка. Её не сразу и разглядишь за всеми гастритами. Неуточненное психическое расстройство. Так и указано – неуточненное. Я истолковал это так: когда у такого человека прикуриваешь от спички, нужно не сводить глаз с его третьей руки.
Когда Григория Ильича привезли, его сопровождала похожая на графиню мама. Нечасто услышишь в неврологическом отделении такой диалог: «Дорогая, наберись терпения. Абстрагируйся от амбивалентности…». – «Я страдаю, Илья Ипатьич…». Это она с мужем говорила.
Днем Ильич вел себя как обычный новосибирец. Питался, лежал и продвигал идеи о проведении референдума об отделении Новосибирска от Российской Федерации. Прокормить себя мы сможем, говорил он. Сделаем дороги. Асфальт есть. Его нужно просто найти. Начнем торговать с Москвой и Сингапуром... Появится дешевая говядина... Список членов будущего правительства составлен…
Вообще, в моем представлении человек, из головы которого два часа вынимали автомобильный домкрат, должен выглядеть иначе. Он должен беззвучно просить пить. Проявлять интерес к религии. Задавать вопросы, в которых превалирует
интонация надежды. Как, например, мой сосед слева Михаил. Его просто коснулась электричка. Одно легкое касание. Ни единой царапины. Только ветер шевельнул волосы. И он здесь. Имеет вид недоеденного торта.
Отвезти Ильича в профильное учреждение врачи не могли. Сначала он должен был избавиться от сопутствующего заболевания. Ильича готовили к установке титановой пластины. В нашей стране передовые идеи должны быть хорошо защищены. В любом случае днем он хлопот не доставлял. Главное начиналось с наступлением темноты.
Григорий Ильич цитировал. Он читал вслух от заката до рассвета Ахматову, Пастернака и Бродского. Мы закрывали головы подушками. Он читал в лицах. Фальшиво рыдал на стансах Цветаевой. Интимно грассировал на Бродском. Беспричинно переходил на Заболоцкого.
Я вспомнил историю о сиренах и Одиссее. Предложил забить уши ватой и залить воском. Воск у нас есть, сказал я. Его нужно просто найти. А поможет нам отец Андрей, который лежит напротив меня. Отец Андрей сказал, что не поможет, ибо что от диавола исходит, суть греховная. Иногда к нему приходили коллеги. Слышались фразы «живем во грехе» и - «не обинуяся рцы вся, елика соделал еси». Ильич задавал им неудобные вопросы. Например, допустимо ли православному играть на органе в католическом соборе. Отцы отвечали, что православному нужно молиться в православном храме, а не играть на органе в католическом соборе. Палату покидали в раздраженном состоянии.
От поэзии Серебряного века Григорий Ильич переходил к Вознесенскому. Невропатолог Александр, лежащий на соседней кровати, закрывал голову подушкой и бил по ней кулаками. Он был доставлен после бессовестной драки трое против одного, где был третьим. Он кричал в коридор, чтобы Ильичу ввели карбамазепин. Приходила сестра с неподдельным сочувствием на лице. Вынимала беруши и говорила, что пока Григорий Ильич не побежит по потолку, ни о каком карбамазепине не может быть и речи. А, между тем, на него не действовало ни одно успокаивающее. Он без видимого эффекта переваривал все препараты для перехода в прозаическое состояние. От снотворного ощущал прилив сил.
Некоторые надежды появились, когда он стал выходить в коридор отделения. Оттуда раздавалось:
В глуши бутылочного рая,
Где пальмы высохли давно,
Под электричеством играя,
В бокале плавало окно…
Нежно его обнимая, сестра вводила Ильича в палату и, уверяя, что всё будет хорошо, укладывала. Ничего хорошего потом не было. Видимо, она имела в виду какое-то другое хорошо.
На третий день он окончательно перенес свою деятельность в коридор. Ему нужен был зал, он жаждал аплодисментов. В конце концов, его привязали к кровати. В бинтах как чалме, Григорий Ильич выздоравливал и без титановой пластины. От недосыпания у меня плыли перед глазами фигуры эротического характера. Они не имели ясного контура, поэтому все было зря... И тогда невропатолог Александр сказал:
- Я знаю, что нужно делать. Но это понравится не всем.
Вечером, растянувшись в очередь, мы заходили в процедурную. Нам ставили в разбухшие от поэтических метафор ягодицы конские дозы димедрола и мы волокли ноги в палату. Нам потом рассказывали, что происходило ночью. А утром приходили родители Григория Ильича и спрашивали у него, как дела. Он отвечал, что дела у него хорошо. Мы готовы были с этим поспорить. «Он такой импульсивный…», - говорила графиня мужу.
Я выписывался первым. Неделя на димедроле не прошла бесследно. Я стал слышать, как разговаривает листва. Различал в этом шепоте отдельные рифмы. Даже нецензурные звучали поэтично. А потом я выздоровел. Кто-то говорит, что не до конца.
____________________________________
Мой канал в МАХ: https://max.ru/club226240722