В тринадцать лет я видела в этом фильме сказку про любовь. В двадцать воспринимала как историю про себя. Сейчас пересматриваю и чувствую что-то похожее на стыд. Потому что с каждым разом замечаю не детей, а взрослых. И то, что я в них узнаю, пугает сильнее, чем падение с шестого этажа.
Первые аккорды «Последней поэмы»... и я замираю. Каждый раз. Эта музыка — звук почти невозможной нежности. Мелодия, от которой перехватывает дыхание, даже если ты слышал ее сотню раз.
В 1981 году «Вам и не снилось» посмотрели больше двадцати шести миллионов зрителей. Журнал «Советский экран» назвал картину лучшим фильмом года. Заснеженные московские дворы, колючие школьные шарфы, запотевшие окна — каждый кадр дышит подлинностью которой в сегодняшнем кино осталось так мало. Актеры жили в кадре ради правды, а не ради гонорара. Поэтому история Ромки и Кати до сих пор потрясает сильнее любого современного триллера с тоннами графики.
Когда Юлька стала Катей: за что Госкино невзлюбило Шекспира
Галина Щербакова написала повесть «Роман и Юлька» после случая с собственным сыном. В десятом классе он полез по водосточной трубе на шестой этаж — оставить записку любимой девочке на балконе. Труба обвалилась на полпути. Парень выжил, но этот слепой рывок наверх, не считающийся с гравитацией, стал зерном будущей книги.
Рукопись попала в редакцию журнала «Юность». Ответа не было. Щербакова, не дождавшись, отправила текст на киностудию имени Горького. Режиссер Илья Фрэз загорелся. Госкино пришло в ярость. «Влюбленных зовут Роман и Юлия? Это что же, ваша Щербакова себя Шекспиром возомнила?!» Юлька стала Катей. А трагический финал — гибель мальчика — переписали прямо в редакции за несколько минут, оставив читателю право самому додумать, чем все закончилось.
Перекличка с Шекспиром все равно осталась вшитой в ткань фильма. В начале фильма класс идет в театр на «Вестсайдскую историю» — изначально бродвейский мюзикл, основанный на самой печальной повести на свете. Выбор не случаен. Фрэз выстраивал параллель сознательно: враждующие семьи, разлученные дети, взрослые, уверенные в праве распоряжаться чужой судьбой.
Загадка фильма — в актерской химии, которую невозможно сконструировать. Татьяне Аксюте на момент съемок было двадцать три. Она окончила институт и вышла замуж, но в кадре казалась прозрачной и беззащитной — маленькая девочка в немодных больших очках рядом с выглядящими взрослыми одноклассницами.
Никите Михайловскому — шестнадцать. Он снимался с шести лет, отчим работал на «Ленфильме», и мальчик был хорошо знаком с профессией. На пробах он потряс всех своей открытостью. Никита не изображал любовь. Он ею дышал. Когда я узнала о разнице в семь лет, я не поверила: настолько точно совпали их интонации, взгляды, робкие прикосновения. Эта подлинность и превратила школьную мелодраму в манифест о праве чувствовать.
Почему взрослые в фильме так оглушительно глухи
Я долго считала, что фильм про Ромку и Катю. Про первое чувство, хрупкое и абсолютное. Пересматривая его спустя полжизни, я поняла: трагедия разворачивается не за партами. Она разворачивается на кухнях. Там, где взрослые делят собственное прошлое и калечат настоящее своих детей — мимоходом, даже не замечая.
Вера Лавочкина в исполнении Лидии Федосеевой-Шукшиной — женщина, которая тащит семью на себе. Приходит с ночного дежурства, водружает на стол авоськи, ставит чайник, нагревает утюг, на ходу «лечит» мужу поясницу. Готовит, стирает, убирает, ходит на родительские собрания. Со стороны — героиня. Изнутри — человек, которому страшно остаться без подопечных. Ей удобен вечно хворающий Константин: есть о ком заботиться. Удобен послушный сын: есть чье будущее планировать.
Когда Константин, встретив на улице Людмилу — свою школьную любовь, маму Кати, — вдруг «скачет козликом», забыв про радикулит, Веру трясет. Не от ревности в привычном смысле. От ужаса потерять контроль. Если муж здоров — кого ей опекать? Если сын влюблен в «не ту» девочку — кто она теперь? «Таких Кать у тебя будет миллион!» — бросает она Роме. За этой фразой не материнская забота. За ней паника женщины, которая без зависимых от нее людей не знает, зачем живет.
Отец Ромы, Константин, которого играет Альберт Филозов, существует в серых буднях. Встреча с первой любовью всколыхнула что-то забытое, подарила возможность помечтать — пусть хотя бы о новом костюме. Но хребта у этого мужчины нет. «Ты пока еще для себя ничего не сделал, — говорит он сыну, сам месяцами сидя на больничном. — Ты о матери подумал? Знаешь ведь, что у нее больное сердце». Манипуляция действует безотказно: Ромка не может протестовать, потому что любит обоих — и тоталитарную мать, и бесхребетного отца. Чувства мальчика стоят для них на последнем месте.
На противоположном полюсе — мама Кати, Людмила Сергеевна. Ирина Мирошниченко играет женщину ослепительную и катастрофически невнимательную. Третий мужчина в жизни, поздний ребенок, новая квартира. В этом водовороте собственного устроенного счастья она теряет шестнадцатилетнюю дочь из виду. Впервые приходит в школу только зимой — спустя месяцы после переезда. От классной руководительницы с удивлением узнает, что Катя «дружит» с Ромой. Когда девочка скатывается в учебе, когда учителя ставят тройки из жалости — мама предлагает решение: «Поедем в отпуск, поможешь с Павликом управиться».
Меня эта сцена резанула. Ребенок тонет, а мать протягивает ему расписание отпуска. «Прости меня, мам, — скажет потом Катя. — Я думала, что тебе нет до меня дела». В этой «благополучной» семье девочка была одинока задолго до того, как влюбилась. И когда в ее жизни появляется внимательный, заботливый Ромка — Катя цепляется за него, как за спасательный круг. Если ему влюбленность не мешает учиться и готовиться в институт, то для нее остальная жизнь словно перестает существовать.
Больнее всего мне за учительницу Танечку. Елена Соловей сыграла человека, чью судьбу переломили еще в юности — тихо, без скандала, «для ее же блага». Таня хотела играть в театре — мама решила, что это несерьезно. Таня хотела выйти замуж в семнадцать — маме не понравилась фамилия жениха: Рыженький. «Я скажу, а ты стерпи», — произносит мать в самом начале фильма. Танечка терпит. Терпит равнодушие Миши, который ни в грош ее не ставит: «Мисс, вы деревяшка. Шкрабина». Терпит одиночество. Терпит жизнь, в которой проверка школьных тетрадей заменила сцену. Пока ее сверстники мотаются по гастролям, она смиренно выводит красные пометки на полях сочинений.
Но именно этот человек — ни мужа, ни детей, «старая дева» в глазах окружающих — оказывается единственным взрослым, способным услышать чужих детей. Танечка приходит к директору школы и заступается за влюбленных. И слышит фразу, от которой у меня холодеет внутри: «Что вы знаете о горе? Была война!»
Директриса убеждена: раз дети не хоронили близких под бомбежкой, их переживания — блажь. Эта «монополия на страдание» — может быть, самая ядовитая мысль фильма. Мы, взрослые, так часто уверены, что наше горе весомее. Что наш опыт дает нам право обесценить чужую боль. Ромка с Катей в том самом кафе фантазируют, как спасали бы друг друга на войне — не кощунствуя, а пытаясь найти язык для силы своих чувств. Для них разлука — та же война. А взрослые, которые должны защищать, сами создают эту войну.
Москва, Ленинград и открытая форточка: как взрослые отняли тепло
Одна сцена не отпускает меня при каждом пересмотре. Полутемное кафе на углу Малого Ржевского и Скатертного переулков. Свет погас, на столе мерцает свеча. Рома берет ледяные пальцы Кати и осторожно, как что-то живое и невесомое, начинает их согревать. Это была одна из первых отснятых сцен — актеры еще толком не знали друг друга. И от этой неподдельной неловкости перехватывает дыхание. «Хорошо, что ты маленькая. Жаль, что ты маленькая...» — шепчет Ромка. Фраза застревает внутри, как заноза. Нежность и бессилие одновременно. Мальчик уже понимает то, чего не понимают его родители: любовь не вопрос возраста.
Здесь же Ромка — совсем мальчишка — говорит, что на войне принял бы смерть первым, потому что он мужчина. Дети играют, как все дети. Но за игрой стоит признание, которое многие взрослые не способны произнести за целую жизнь: я готов отдать за тебя все.
Тепло этих рук уничтожают самой подлой манипуляцией — «ленинградским» спектаклем. Родители Ромы разыгрывают комедию: бабушка якобы при смерти, мальчик должен ехать ухаживать. Татьяна Пельтцер играет бабушку-тюремщицу, перехватывающую Катины письма у знакомой почтальонши. Ромка отрезан от мира. Катя сходит с ума от тишины.
В этой тишине голос Ирины Отиевой звучит так, будто поет сама Катя:
Я уплываю, и время
Несет меня с края на край,
С берега к берегу, с отмели к отмели...
Друг мой, прощай.
Рыбников написал эту мелодию на стихи Рабиндраната Тагора — прощание девушки с возлюбленным, которого она теряет не по своей воле. Десять лет песня ждала свой фильм. Дождалась — и легла на историю двух детей, которых разлучили их собственные родители.
Знаю, когда-нибудь
С дальнего берега
Давнего прошлого,
Ветер весенний ночной
Принесет тебе вздох от меня.
Катя не знает, жив ли Рома, помнит ли он ее, читает ли ее письма. Она знает только одно: без него жизнь остановилась. В какой-то момент она произносит слова, от которых у меня сжимается горло: «Ради тебя я живу! Рома, давай умрем вместе?..» Ты вдруг видишь — это уже не первая любовь. Это крик ребенка, у которого отняли единственного человека, заметившего ее существование.
Ты погляди, ты погляди, ты погляди —
И не осталось ли что-нибудь после меня...
Эта строчка цепляет дважды. Сначала — как Катин вопрос в пустоту. Потом — как вопрос, который каждый из нас однажды задает: останется ли что-нибудь после меня? Рома и Катя в свои шестнадцать уже знают ответ. Останется то, что ты отдал другому.
Финальная сцена содержит кинематографический парадокс. Ромка видит Катю из окна ленинградской квартиры, поскальзывается на подоконнике и падает. Приземляется он в глухом московском дворе на Спиридоновке, у дома номер тридцать четыре. Съемочная группа доснимала финал в столице, найдя похожий двор-колодец. Мне кажется, в этой географической нестыковке спрятан непреднамеренный символ: боль этих детей не помещается в один город. Она разлита по всей стране.
Илья Фрэз пошел против книги. В повести Ромка погибает. Режиссер, поразмыслив над реакцией детей, для которых снимал фильм, дал герою жизнь. Пусть он лежит на снегу, с неизвестным диагнозом. Катя прижимает его к себе. Они вместе. А остальное — «до свадьбы заживет». По крайней мере, нам хочется в это верить.
Кому на самом деле адресован этот фильм
Когда я пересматриваю финал, я ловлю себя на мысли: фраза «Вам и не снилось» обращена не к подросткам. Она обращена к нам, взрослым. Тем, кто уверен, что знает жизнь лучше. Кто делит боль на «настоящую» и «детскую», перехватывает письма, переводит в другую школу, обманывает ради «блага» — и называет это любовью.
Дети в этом фильме умеют то, что разучились их родители: слышать другого человека. Ромка слышит Катю. Катя слышит Ромку. Танечка слышит учеников. А взрослые слышат только собственный страх — потерять контроль, остаться ненужными, столкнуться с тем, что жизнь сложилась не так, как мечталось.
В финале в заснеженном дворе появляются двое малышей — мальчик и девочка. Это символ бесконечного круга. И в этом кадре — главная просьба: не становитесь врагами своим детям. Будьте рядом, даже если причина их слез кажется вам ничтожной.
«Смерть побеждающий вечный закон — это любовь моя». Строки Рабиндраната Тагора, положенные на музыку Рыбникова, звучат молитвой и предупреждением. Фильм стоит пересматривать. Не ради ностальгии. Чтобы не превратиться в ту самую бабушку у окна, которая ворует чужие письма, искренне веря, что спасает внука от жизни.