Сегодня утром я нашла в кармане халата старый фломастер. Синий, почти высохший. Я не знаю, откуда он взялся. У меня давно нет детей рядом, которые могли бы оставлять такие вещи по карманам. Я повертела его в руках, попробовала написать на краю газеты. Слабая, почти невидимая черта. Положила обратно.
Июнь в Азове всегда пахнет одинаково: нагретым асфальтом, рекой, немного рыбой с набережной и цветущей акацией. Акация у нас растёт везде, она неистребима, как память о том, чего уже нет. Я открыла окно ещё в шесть утра, и этот запах вошёл в комнату сразу, плотно, как хороший знакомый, который не спрашивает разрешения. Я стояла у окна в халате с фломастером в кармане и смотрела, как дворник Василич метёт тротуар. Медленно. Он всегда работает медленно, и меня это раньше раздражало. Теперь не раздражает.
Мне семьдесят три года. Я это иногда говорю вслух, просто чтобы проверить, как звучит. Звучит нормально. Не страшно и не смешно. Просто число.
Я проработала ветеринаром сорок один год. Из них двадцать восемь в одной и той же клинике на улице Московской. Небольшое помещение, три кабинета, запах хлорки и животного страха, который не выветривается ничем. Я люблю этот запах. Я, наверное, единственный человек в мире, который любит этот запах. Он означал, что я нужна. Что сейчас придут, принесут, попросят помочь. И я помогала. По большей части.
Два года назад я вышла на пенсию. Не сама решила, просто колени сдали окончательно, и стоять по шесть часов стало невозможно. Клиника, конечно, не закрылась. Пришла молодая девочка, Настя, хорошая, внимательная. Иногда она звонит мне проконсультироваться. Я отвечаю. Это приятно, хотя и немного больно. Как бывает больно, когда тебя помнят, но уже не ждут.
Сегодня я собиралась в поликлинику. Просто плановый осмотр, ничего особенного. Я надела синее платье, то, которое покупала ещё лет десять назад для какогото торжества. Оно немного велико теперь. Я похудела после выхода на пенсию. Не специально. Просто когда не надо никуда спешить и нет этого ощущения, что тебя ждут, есть как-то меньше хочется.
По дороге в поликлинику я шла мимо школы. Июнь, каникулы, школа закрыта, ворота заперты, но на спортивной площадке рядом играли дети. Человек восемь, может, десять. Они гоняли мяч, кричали чтото, смеялись. Один мальчик упал, встал, отряхнул колени и побежал дальше. Даже не поморщился. Я остановилась и смотрела, наверное, минуты три. Просто смотрела. Потом пошла дальше.
В поликлинике была очередь. Я села на стул у стены, поставила сумку на колени. Рядом сидела женщина лет пятидесяти, листала телефон. Напротив, у окна, дремал старик в пиджаке, несмотря на жару. Пахло казённым мылом и немного горячей пылью от батарей, которые, кажется, включены здесь круглый год независимо от погоды.
Я смотрела на свои руки. Руки у меня всегда были рабочие, никогда не было маникюра, ногти короткие. Сейчас на костяшках видны пятна, вены выступают. Я помню, как эти руки держали трёхнедельных котят, как нащупывали сломанную кость у собаки, как делали укол так, чтобы животное почти не почувствовало. Сорок один год эти руки умели делать важное. Теперь они просто держат сумку в очереди.
Врач была молодая, говорила быстро, не поднимала взгляда от экрана компьютера. Выписала направления, сказала приходить через три месяца. Я спросила, всё ли нормально. Она сказала: «Для вашего возраста всё в порядке». Для вашего возраста. Я кивнула и вышла.
На обратном пути я зашла в кафе. Не потому что хотела есть, а потому что не хотела сразу домой. Кафе называется «Якорь», оно здесь лет двадцать, может больше. Взяла кофе и пирожок с яблоками. Села у окна. На улице прошла молодая женщина с коляской, разговаривала по телефону и смеялась. За ней шли двое подростков с рюкзаками, у одного из ушей торчали наушники.
Я пила кофе и думала о том, что не умею точно сказать, когда именно всё изменилось. Не в том смысле, что стало плохо. Просто... закончилось чтото. Не сразу, не в один день, а постепенно, как высыхает река в сильную жару: сначала мелеет, потом обнажаются камни на дне, потом остаются только лужи, потом и они уходят. И ты стоишь на этом дне и думаешь: а когда это началось? Когда именно вода ушла?
Я была замужем. Двадцать два года. Витя умер восемь лет назад, сердце. Мы не были идеальной парой, ссорились, молчали неделями, мирились. Но он был. По утрам он всегда ставил чайник раньше меня, и когда я выходила на кухню, вода уже кипела. Такая маленькая вещь. Я не ценила её двадцать два года. Теперь я сама ставлю чайник. Это не трагедия. Просто тихая разница.
Детей у нас не было. Мы пытались, не получилось, потом перестали пытаться и больше не говорили об этом. Может, это и сдружило нас по-настоящему. Общее молчание бывает ближе общих слов.
Есть племянница Оля, она живёт в Ростове. Звонит раз в неделю, иногда приезжает. Хорошая девочка. Взрослая уже, тридцать восемь лет. У неё двое детей, работа, своя жизнь. Когда она приезжает, мы пьём чай, она рассказывает про работу и детей, я слушаю и говорю «вот как» и «надо же». Это приятно. И в то же время я понимаю, что я для неё что-то вроде тихой заводи, куда можно заплыть и отдышаться от своего быстрого течения. Это не плохо. Но это другое, чем быть кому-то необходимой.
Пирожок оказался хорошим. Яблоки внутри были кисловатые, с корицей. Я доела его и заказала ещё один кофе, хотя врач говорит ограничивать. Ну и ладно.
За соседним столом сидела пожилая пара. Оба молчали, но не тягостно, а так, как молчат люди, которым не нужно заполнять тишину. Он разглядывал улицу. Она помешивала чай. Иногда она чтото говорила тихо, он поворачивался, кивал. Я старалась не смотреть на них слишком долго.
Когда я вышла из кафе, было уже почти полдень. Солнце стояло высоко, тени сжались до маленьких тёмных пятен под деревьями. Я шла по тротуару, и мне вдруг стало очень отчётливо понятно вот что: я прожила хорошую жизнь. Насыщенную. Сорок один год настоящей работы. Руки, которые умели помогать. Двадцать два года рядом с человеком. Этот город, эти акации, эта река. Всё это было. Всё это было реально.
И при этом я не могу объяснить, почему мне так горько. Не потому что было плохо, а потому что было, и прошло, и я, кажется, не успела как следует заметить это в тот момент, когда оно происходило. Жила чуть в стороне от собственной жизни. Смотрела в завтра, планировала, торопилась. А оно шло рядом, тёплое и живое, и я всё собиралась оглянуться.
Дома я сняла синее платье, повесила его в шкаф. Поставила чайник. Пока он грелся, вышла на балкон. С балкона видна улица и краешек неба над крышей соседнего дома. По улице прошли двое детей с мячом, крикливые и красные от жары. Один из них, не останавливаясь, поднял голову и посмотрел куда-то вверх, в сторону неба. Просто так. Потом опустил и побежал дальше.
Чайник засвистел. Я вернулась на кухню.
Я заварила чай. Достала из кармана халата синий фломастер, положила его на стол рядом с чашкой. Завтра надо будет записаться на сдачу анализов, позвонить Оле, купить хлеб. Это тоже жизнь. Она идёт. Негромко, без особых событий, но идёт. И я иду вместе с ней. Просто теперь я это замечаю. Не знаю, хорошо это или нет. Наверное, это просто так.