Сегодня мне исполнилось шестьдесят четыре года.
Я проснулась в половину седьмого, как всегда. Батарея под окном тихо пощёлкивала, в щель между рамами тянуло холодом. За стеклом мело. Алексеевка в феврале такая: серая, плотная, будто накрытая большой ватной тряпкой. Небо и земля сливаются в одно, и непонятно, где заканчивается один белёсый туман и начинается другой.
Я лежала и смотрела в потолок. Там, у левого угла, пятно от старого протёка, которое я собираюсь закрасить уже лет восемь. Форма его немного напоминает Аральское море. Не то каким оно было раньше, а то, во что оно превратилось. Я картограф, я привыкла видеть очертания. Это профессиональное.
Встала. Поставила чайник. Открыла холодильник и долго стояла перед ним просто так, без цели, глядя на кусок сыра в фольге и три яйца на полке. Потом закрыла. Взяла телефон. Никаких уведомлений, только прогноз погоды: метель, видимость до пятидесяти метров, температура минус одиннадцать.
Я подумала: ну и ладно.
Нет, это неправда. Я так подумала потом, когда уже прошло несколько часов. А сначала просто стояла у окна с кружкой и смотрела на то, как ветер гоняет снег по двору. По дороге прошла соседка Зинаида Павловна с сумками, низко опустив голову. Она меня не увидела. Или не обратила внимания.
На работе меня нет: я на пенсии второй год. Иногда беру небольшие заказы, оцифровка старых карт, редактура, но сейчас ничего такого. Просто февраль, просто дом, просто тишина, которая к одиннадцати утра становится уже почти физически ощутимой. Она не давит, нет. Она просто есть. Как мебель.
Сын Артём живёт в Воронеже. Ему сорок лет, у него жена Катя, двое детей, работа. Я понимаю. Жизнь плотная, насыщенная, там некогда. Я сама такой была. В сорок лет я не всегда помнила дни рождения своей матери, стыдно признавать, но это так. Помнила, что нужно позвонить, откладывала, потом звонила с опозданием на два дня и говорила: «Мама, прости, закрутилась». Мама всегда говорила: «Ничего, Ксюша, я понимаю». Теперь я понимаю, что она при этом чувствовала.
Телефон молчал до двух часов дня.
Я в это время разбирала ящик стола. Занятие ни к чему не ведущее, но руки должны быть заняты. Там нашлись: старая шариковая ручка без колпачка, давно засохшая, квитанции за коммунальные услуги за позапрошлый год, открытка от коллеги Светы Дёминой с новогодними поздравлениями, ещё советская, с ватным дедом морозом. Света умерла пять лет назад. Инсульт. Ей было шестьдесят два.
Я подержала открытку в руках. Там её почерк, округлый, старательный, с завитушками на заглавных буквах: «Ксюшенька, с наступающим, здоровья тебе и всего самого светлого, твоя Света». Самого светлого. Я поставила открытку обратно в ящик. Не выбросила.
Потом я достала атла́с. Не тот, что на экране компьютера, а старый, бумажный, изданный в восемьдесят девятом году. Я купила его на работе, когда мы списывали фонд, за смешные деньги. Он тяжёлый, корешок у него треснул, некоторые страницы отходят. Я открыла на середине, там Средняя Азия, и нашла Аральское море. То, каким оно было тогда. Большое, синее, целое.
Я смотрела на него долго.
Это странное занятие для дня рождения.
В три часа позвонил Артём. Я взяла трубку после второго гудка, хотя обычно жду дольше, не хочу казаться слишком ждущей.
«Привет, мам. Как ты?»
«Хорошо, всё хорошо. Метель тут у нас».
«Ага, слышал, у вас морозы. Ты одета тепло?»
Я в квартире. Я никуда не выходила. Но я не стала этого говорить.
«Тепло, не переживай».
Пауза. Он что-то говорил кому-то в сторону, наверное, детям. Потом снова ко мне: «Ты это, если что-то нужно, скажи. Может, деньги перевести?»
«Не нужно, Тём. Всё есть».
«Ну ладно. Я побегу, у Мишки тренировка».
«Беги. Целуй всех».
«Целуем. Пока, мам».
«Пока».
Он не вспомнил. Просто позвонил так, как иногда звонит по вторникам, просто чтобы «как ты». Не вспомнил. Я сидела с телефоном в руке и думала: может, вечером напишет. И тут же думала: это же не важно. Это правда не важно. Цифры на календаре, вот и всё.
Но что-то сжималось. Не сильно. Просто тихо сжималось и не разжималось.
Я оделась и вышла. Метель к тому времени немного стихла, только позёмка гнала снег по асфальту низкой волной. Небо оставалось белым, без единого просвета. Я пошла по улице Садовой вниз, к магазину. Просто так. Мне не нужно было ничего покупать, разве что хлеб. Но хлеб был дома. Я просто хотела двигаться.
Морозный воздух был сухим, он немного царапал горло, и от этого я кашлянула несколько раз. Под ногами снег скрипел негромко, как скрипит плотный снег, когда температура около десяти. Я знаю эти звуки, я всю жизнь в этом климате. Снег скрипит по-разному в зависимости от мороза, можно определить температуру почти с точностью до градуса. Меня однажды студенты спрашивали об этом на лекции, я приезжала в вуз с докладом. Это было в девяносто восьмом. Мне было тогда тридцать семь лет.
Тридцать семь. Я шла и пыталась вспомнить себя в тридцать семь, и не могла. Не то чтобы совсем. Я помню отдельные картинки: синяя куртка, горящий экран монитора, запах синьки от чертежей, усталость под вечер, которая была хорошей, рабочей усталостью. Я помню, что была молодой, но саму эту молодость не ощущаю. Она существует как географический объект на карте, который ты изучил, но ни разу не видел живьём.
В магазине было тепло и пахло хлебом и ещё чемто сладким. Я взяла буханку, встала в очередь. Передо мной стояла женщина лет сорока пяти, незнакомая, видимо, приезжая. Она разговаривала по телефону вполголоса, смеялась. У неё были рыжие волосы, выбившиеся из-под шапки, и красные от мороза щёки. Она выглядела так, будто спешит куда-то, будто её ждут.
Я купила хлеб и ещё, неожиданно для себя, маленький торт. Тот, что стоял в витрине холодильника. Бисквитный, в прозрачной коробке, с белой глазурью. Никакой надписи, просто торт. Взяла и пошла к кассе, стараясь не думать о том, зачем я это делаю.
Я знала, зачем.
Дома я сняла пальто, поставила торт на стол. Достала тарелку, нарезала один кусок. Поставила рядом кружку с чаем. Посмотрела на всё это. За окном снова усилилась метель, стекло слегка гудело от ветра.
Я подумала о том, сколько дней рождения было вот так: в суматохе, в работе, в дороге, где-нибудь в экспедиции. В восемьдесят шестом я встретила своё двадцать шестое на полевых работах, мы были в степи под Оренбургом, и кто-то из ребят принёс консервы и маленькую бутылку шампанского, и мы пели что-то хором. Я тогда думала: потом будет настоящий праздник, с людьми, со столом, с тортом. Потом. Всегда казалось, что настоящее впереди, а это, сейчас, это просто промежуток.
А промежутки и есть жизнь. Вот в чём дело.
Я съела кусок торта. Он был немного приторным, глазурь слишком сладкой, но бисквит мягким. Запила чаем. За окном гудело.
И тут я улыбнулась. Сама не ожидала.
Я улыбнулась, потому что вдруг вспомнила, как мама говорила мне, маленькой, лет в шесть: «Ксюша, запоминай хорошее, плохое само запомнится». Я всю жизнь считала это просто фразой, удобным утешением, каких много. Но сейчас подумала: а ведь я запомнила. Степь под Оренбургом. Шампанское в кружке. Голоса ребят.
Я запомнила. Значит, было.
Торт стоял на столе, и ещё три куска некому было съесть. Телефон по-прежнему молчал. Метель не собиралась заканчиваться. Было холодно, было тихо, и шестьдесят четыре года лежали за плечами, как большой у́же пройденный маршрут, который я нанесла на карту, но так и не успела как следует рассмотреть.
Улыбка была горькой. Я это знала.
Но она была.