Никто не считает, чтобы безупречность поведения состояла единственно в подражании другим.
Никто не станет утверждать, что люди не должны вносить в свой образ жизни или в поступки, которые лично касаются их, ничего своего.
С другой стороны, было бы безумием считать, что люди должны жить так, как бы ничего не было известно до них в мире, как будто бы опыт никогда не показал, что один род жизни или поведения предпочтительнее другого.
Никто не станет отрицать, что люди учатся и воспитываются в юности, чтобы познакомиться и быть в состоянии пользоваться результатами прежней человеческой опытности. Но человек, достигший полного развития своих способностей, имеет привилегию пользоваться и толковать опыт по-своему. Его дело найти, что из опыта применимо к известным, его касающимся обстоятельствам и к его собственному характеру.
Предания и обычаи других служат в известной степени свидетельством, что и они заимствовали свой опыт, и как таковое, имеют право на внимание со стороны каждого.
Но, во-первых, их опыт может быть слишком неполон, или они могли неправильно понять его.
Во-вторых, их толкование может быть справедливо, но не годится для настоящего случая. Обычай годится для обыкновенных обстоятельств и обыкновенных характеров: а мои обстоятельства и мой характер могут быть необыкновенны.
В-третьих, хотя бы обычаи и были хороши и пригодны для меня, все-таки подражание обычаю, единственно как обычаю, не воспитает и не разовьет во мне ни одного из качеств, которые составляют отличительную принадлежность человека.
Понимание, рассудок, умственная деятельность и даже способность делать нравственный выбор, все это может развиться только на практике, когда приходится самому делать выбор.
Тот, кто делает что-нибудь потому только, что так требует обычай, не делает выбора. Он не научается ни различать, ни желать того, что лучше. Умственная и нравственная, точно так же как и физическая, сила развивается только от деятельности.
Способности нам даны не для того, чтобы делать все единственно из подражания другим, так же точно как и не для того, чтобы веровать во что-нибудь, потому что другие веруют в него.
Если основания мнения недостаточно убедительны для кого-нибудь, ум его не усилится, но скорее ослабится принятием подобного мнения; и если побуждения к поступку не совершенно согласны с склонностями и характером человека (если этим поступком не нарушаются чужие права), то, поступая по ним, мы скорее придадим нашему характеру бездейственность и мертвенность, вместо того чтобы развить в нем деятельность и энергию.
Тот, кто полагается на мир в выборе для него плана жизни, не нуждается ни в каком другом качестве, кроме обезьянской способности к подражанию. Тот же, кто сам избирает себе план жизни, употребляет все свои способности.
Он должен употребить наблюдательность для того, чтобы заметить, ум и рассудок — для того, чтобы предвидеть, деятельность — чтобы собрать материалы для решения, разборчивость — чтобы выбрать пригодное для себя, решиться на то или другое, и когда он решится на что-нибудь, то — твердость и постоянное наблюдение за самим собой для того, чтобы не отступить от этого раз принятого решения.
Эти качества требуются для человека и употребляются им именно в той мере, в какой он основывает свою деятельность на собственном уме и чувствах. Очень возможно, что он пойдет по хорошей дороге и избегнет зла, не сделав ничего подобного... Но каково же его значение, как человека?
Действительно важно не только то, что люди делают, но также какие люди делают это.
Между созданиями человека, на совершенствование и улучшение которых употребляется целая жизнь, первое по важности есть, без сомнения, сам человек.
Предположим, что было бы возможно строить дома, сеять хлеб, воевать, вести процессы и даже воздвигать храмы и воссылать молитвы посредством машин, автоматов в человеческом образе: все-таки было бы великой потерей променять на этих автоматов даже тех созданий мужского и женского пола, которые в настоящее время живут в самой цивилизованной части мира, и которые, конечно, представляют не более, как мертвый образчик того, что природа может произвесть и произведет когда-нибудь.
Человеческая натура не машина, которую можно построить по образцу и приладить так, чтобы она делала именно то, что нужно; — она — дерево, которому нужно расти и развиваться во все стороны, согласно с внутренними силами, которые делают из него живой организм.
Вероятно, никто не станет спорить, что было бы желательно, чтобы люди могли пользоваться своими способностями, и что разумное подражание обычаю, или даже сознательное отступление от обычая лучше, чем слепое и механическое признание его.
Люди допускают в известной степени, что наш ум принадлежит нам, но не так легко признают они, чтобы наши желания и стремления были также в полном нашем распоряжении, или чтобы право распоряжаться нашими собственными силами не представляло опасностей.
Желания же и стремления составляют такую же принадлежность совершенного человека, как и верования, и воздержание. Сильные стремления тогда только опасны, когда они ничем не сдерживаются, когда некоторые стремления и наклонности развиты черезчур, между тем как другие, которые должны существовать параллельно с ними, остаются слабыми и бездейственными. Люди действуют дурно не потому, что желания их дурны, а потому, что совесть их слаба.
Между сильными стремлениями и слабой совестью не существует никакой естественной связи. Естественная связь не тут.
Сказать, что желания и чувства одного человека сильнее и разнообразнее, чем у другого, значит просто сказать, что в нем более непосредственного (raw material) человеческой натуры, и что он способен, быть может, на большее зло, но наверное на большее добро.
Энергия может быть направлена дурно, но энергическая натура может сделать более добра, чем слабая и бесстрастная. Те, чьи чувства наиболее непосредственны, всегда при развитии могут иметь самые сильные чувства. Та же самая восприимчивость, которая делает стремление человека живыми и сильными, составляет и источник самой страстной любви к добродетели, самого строгого суда к самому себе.
Общество исполнит свои обязанности и защитит свои интересы, давая средства развиться этим качествам, а не уничтожая материал, из которого делаются герои, потому только, что само оно не знает, как их сделать.
Человека, который имеет свои собственные желания и стремления, т. е. чьи желания и стремления составляют выражение его собственной натуры, как она развилась и изменилась его собственными стараниями, называют человеком с характером.
Человек, которого желания и стремления не принадлежат ему, не имеет характера, так точно, как не имеет характера паровая машина.
Если стремления человека не только его собственные, но, кроме того, если они сильны и управляются сильною волею, тогда человек имеет энергический характер.
Кто думает, что нечего поощрять развитие индивидуальности желаний и стремлений, тот должен утверждать также, что общество не нуждается в сильных натурах.
В некоторых еще не развитых обществах силы эти могли быть и были слишком вне влияния власти, которую общество имеет теперь, чтобы сдерживать и контролировать их.
Было время, когда элемент личной воли и индивидуальности был слишком развит, и когда социальный принцип должен был вести тяжелую борьбу с ним. Тогда трудно было заставить людей сильных телом или духом повиноваться какому-нибудь вождю, который хотел бы управлять их стремлениями.
Чтобы победить эту трудность, закон и дисциплина, как папы в борьбе с императорами, утвердили власть над целым человеком, требуя права контролировать всю его жизнь, чтобы контролировать его характер, сдержать который общество не видело никаких других средств.
Но в настоящее время общество окончательно одержало верх над индивидуальностью, и опасность, которая грозит человеческой природе, состоит не в избытке, но в недостатке личных стремлений и наклонностей.
Много воды утекло с тех пор, как страсти людей, сильных положением или характером, были в постоянной борьбе с законами и установлениями и требовали цепей для того, чтобы люди, страдавшие от них, могли пользоваться хоть какой-нибудь частицей безопасности.
В наше время каждый, как в высших, так и в низших классах общества, живет под взором враждебной и страшной цензуры. Не только в том, что касается других, но даже в делах, лично его касающихся, человек не задает себе вопроса: что предпочитаю я? или что согласно с моим характером и наклонностями?
Или — что во мне самого лучшего и высокого, что способно развиться? Человек обыкновенно спрашивает самого себя: что прилично моему положению? как обыкновенно поступают люди одинакового со мной общественного и денежного положения? или (что еще хуже) как поступают люди, стоящие выше меня?
Я не хотел бы, чтобы люди выбрали то, что допускается обычаем, вместо того, чтобы следовать собственным наклонностям. Им не должно приходить в голову, что они не должны иметь никаких других наклонностей, кроме наклонностей к тому, что освящено обычаем. Таким путем и самый ум подпадет под иго: даже в том, что люди делают для удовольствия, они заботятся прежде всего об однообразии; они любят действовать толпой; они выбирают только между вещами, которые обыкновенно делаются; особенности во вкусе, эксцентричности в поведении боятся, как преступления... А между тем, не следуя собственной натуре, они утратили всякую натуру, которой можно следовать: человеческие способности их завяли и вымерли; они стали неспособны ни к какому сильному желанию или естественному удовольствию и потеряли всякое личное мнение и чувство. Таково или нет должно быть желанное состояние человека?
Милль, Джон Стюарт, О свободе : Пер. с англ. / Соч. Джона Стюарта Милля - Лейпциг : В. Гергард, 1861. — 254 с с. 127-135