Эту историю я знаю от мамы. Мама знает от Галины. Галина живёт в соседней квартире через стенку. Они не подруги, не родственницы, просто соседки, которые за два десятилетия стали чем-то большим, чем подруги. Мама знает, когда у Галины давление. Галина знает, когда у мамы бессонница. Они пьют чай через стенку — каждая у себя, но обе знают, что вторая тоже не спит.
Галине пятьдесят три. Маленькая, сухая, быстрая, из тех женщин, которые всё делают бегом — готовят бегом, убирают бегом, разговаривают бегом. Работает медсестрой в поликлинике, двадцать восемь лет в процедурном кабинете. Руки — точные, лёгкие. Укол ставит так, что не чувствуешь.
У Галины двое сыновей. Когда всё случилось, младшему было шесть, старшему — десять. Муж ушёл за год до этого — просто собрал сумку и уехал к другой женщине в Калугу. Алименты платил первые три месяца, потом перестал. Галина не судилась — сказала: «Бог с ним. Сама подниму».
И поднимала. С матерью.
Мать Галины — Вера Павловна — жила в том же доме, этажом выше. Галина на четвёртом, мать на пятом. Утром Вера Павловна спускалась, забирала внуков, кормила завтраком, вела младшего в садик. Вечером забирала из садика, варила суп. Галина приходила с работы к шести, и суп уже стоял на плите. Картошка, морковка, укроп сверху. Всегда один и тот же суп, и всегда вкусный.
Вера Павловна была из тех матерей, которые не говорят «я тебя люблю» — они говорят «надень шапку», «ешь, пока горячее», «я тебе тут яблок почистила». Любовь через действие, через руки, через суп и яблоки. Молча. Ежедневно.
В ноябре Вера Павловна умерла. Инсульт, на кухне, утром. Чайник кипел на плите, хлеб нарезан, масло вынуто из холодильника — она готовила завтрак и не успела. Галина поднялась на звонок — мать лежала на полу, рядом с табуреткой. Скорая приехала через двенадцать минут. Но было уже поздно.
Мама рассказывала: Галина после похорон стала другим человеком. Первую неделю держалась. Готовила, водила детей, ходила на работу. Механически, точно, по расписанию. Как автомат, у которого внутри всё выключено, но программа работает.
А потом сдалась.
Перестала есть. Ставила тарелку перед собой, сидела, смотрела. Потом убирала. Моя мама приносила ей еду — Галина благодарила и не трогала. За месяц похудела так, что халат висел как на вешалке. Скулы проступили, руки стали совсем тонкие.
Мама заходила каждый день. Сидела, говорила что-то, пыталась привести в чувство. Галина отвечала вежливо, коротко, и в глазах у неё было то, что мама потом назвала «взгляд в никуда».
И каждую ночьмама слышала через стенку — Галина разговаривала. Не по телефону. Одна, в темноте, негромко. Мама разбирала отдельные слова. «Мам». «Забери». «Не могу без тебя».
Мама рассказала мне это по телефону, и голос у неё был такой, какого я не слышала никогда. Она сказала: «Я не знаю, что делать. Она просит мёртвую мать забрать её. Каждую ночь. И я боюсь, что однажды её заберут».
Через месяц Галина пришла к маме утром. Рано, около семи. Стоит в ночнушке, босая, волосы спутанные, лицо белое. Но глаза живые.
— Тань, — сказала Галина. — Можно я у тебя чаю попью?
Сели на кухне. Галина обхватила кружку двумя руками, подышала над паром. Помолчала. Потом рассказала.
Ей приснился сон. Она стояла в коридоре своей квартиры. Перед ней — входная дверь. Дверь открылась сама, и на пороге стояла мать.
Молодая. Такой, какой Галина помнила её по детским фотографиям — лет тридцати, с длинной косой, в белом платке. Красивая. Спокойная. Смотрела на Галину и улыбалась.
Протянула руку и сказала: «Ну пошли, раз просишь».
Галина сказала маме, что во сне она почувствовала облегчение. Огромное, тёплое. Она шагнула к двери, протянула руку, почти коснулась материнской ладони.
И — щелчок. Как будто внутри головы кто-то переключил тумблер. И в этот момент она вспомнила. Лёша, шесть лет. Ваня, десять. Лёша боится темноты. Ваня не умеет завязывать шнурки на правом ботинке — только на левом, правый всегда запутывается. Кто утром нальёт молоко? Кто сядет рядом, когда страшно?
Галина отдёрнула руку.
— Нет, мам, — сказала она. — Не сейчас. Дети.
Мать посмотрела на неё. Улыбнулась, как будто именно этого ждала. Кивнула. Отступила за порог. Дверь закрылась.
Галина проснулась от грохота.
Над кроватью, на стене, полка. Узкая, деревянная, Вера Павловна сама прикручивала семь лет назад. На полке — две иконы, будильник, тюбик крема. Иконы стояли там с первого дня: Николай Угодник и Богородица. Богородица деревянная, тяжёлая, старая, ещё от бабки Веры Павловны.
Богородица лежала на полу. Лицом вверх. Николай Угодник стоял на полке, будильник стоял, крем стоял. Только Богородица упала.
Окна закрыты, сквозняка нет. Иконы стояли семь лет, ни разу не падали. Землетрясений в Твери не бывает.
Галина подняла икону. Тяжёлая, ладная, тёплая на ощупь, хотя пол холодный. Поставила обратно на полку. И сказала вслух, в тёмную комнату:
— Поняла, мам. Не просить больше. Живу.
Мама рассказала мне, что в то утро Галина выпила две кружки чаю и съела бутерброд. Первый за три недели. Руки дрожали, но она ела медленно, аккуратно, как будто училась заново.
Через неделю вышла на работу. Через месяц набрала три килограмма. Через полгода — стала похожа на себя.
Икона больше не падала. Стоит на полке, где стояла. Николай Угодник рядом, будильник рядом, крем рядом. Всё на месте.
Мальчики выросли. Лёше — четырнадцать, Ване — восемнадцать. Ваня в этом году поступил, уехал в Москву. Лёша перестал бояться темноты и научился завязывать правый шнурок.