Ольга Остроумова - интервью из 1983 года.

1983 - №10

Ольга Остроумова.

• Сегодня «Неделя» выходит не с гостем, а с гостьей 13-й страницы. Сегодня это — молодая, но уже очень популярная актриса Московского драматического театра на Малой Бронной, заслуженная артистка РСФСР, лауреат Государственной премии СССР, обладательница Золотой медали имени А. П. Довженко, депутат Краснопресненского районного Совета столицы Ольга Михайловна ОСТРОУМОВА.

— Ольга Михайловна, в пер­вом своем фильме — «Доживем до понедельника» вы, наверное, играли саму себя?

— Что вы, нет! Мой персонаж в этой картине — первая краса­вица класса, а я таковой не счи­талась. У нас была первой кра­савицей Наташа Георгиевская.

— Где это у вас?

— В школе, в Куйбышеве. Родилась я в Бугуруслане, но затем семья переехала в Куйбы­шев. У нас большая семья: нас, детей, четверо. И знаете, хотя актрисой стала одна я, во всех нас есть что-то такое, творче­ское, что ли, «частица черта». Старшая, Рая, инженер на вод­ном транспорте, когда я приеха­ла в отпуск, вдруг сказала мне: «Хочешь, я для тебя чечетку отобью?» Лихо сплясала — и заплакала. Порывы юности, да­же не осуществленные, все рав­но дают о себе знать... Люся, средняя сестра, с детства пи­сала стихи, а теперь, уже взрос­лая, поступила на работу в Куй­бышевское отделение Союза журналистов, пишет свои «информашки» и счастлива. Эта «гуманитарность» у нас от па­пы, Михаила Алексеевича. Он учитель.

— Конечно, литературы?

— Нет, физики. Но только ли физики?.. Помню, он нас с бра­том Герой, маленьких, усаживал рядом с собой на диван и читал вслух «Остров сокровищ» Сти­венсона. Сам сделал лодку, и мы вчетвером — он, мама, Гера и я — плавали по речке Кинели, по Самарке и по Волге... Папа никогда не скажет: «Посмотри­те, какой рассвет!» Он просто сам будет смотреть, и мы заме­тим это и тоже станем смот­реть, чтобы увидеть то, что ви­дит папа... А как мне важен его одобрительный взгляд!

— Одним словом, вы, как го­ворится, «папина дочка»?

— Он однажды мне написал: «Ты всегда восторженно гово­ришь обо мне, и это несправед­ливо: без мамы ничего не было бы — ни нашей библиотеки, ни лодки, ни плаваний. Трудно жить вшестером на одну учи­тельскую зарплату, но мама, наша Наталья Ивановна, ухитря­лась, чтобы было вроде бы не­трудно». Да, став взрослыми, мы это осознали. А пока были маленькими, не замечали: нас кормили, одевали, все было в порядке, мы росли...

— И вы наверняка играли в школьных спектаклях.

— Вот и ошиблись. В школе представления не имели, что я хочу на сцену, и страшно удивились, когда я, не дожидаясь выпускного вечера, попросила выдать мне аттестат, чтобы по­слать его в ГИТИС.

— Неужели вдруг, ни с того ни с сего,— в ГИТИС?

— Почему же «ни с того ни с сего»? Я несколько лет зани­малась в Народном театре клу­ба железнодорожников. Играла роли девочек, например Надю в горьковских «Врагах».

— А почему именно в желез­нодорожном клубе?

— (Слегка смутившись, со смехом). А он ближе к дому... Я понимаю, со стороны казалось, что у меня нет оснований «идти в актрисы». Так бывает, фактов нет, но человек чувст­вует в себе эти основания. Я да­же не знала о существовании училищ имени Щепкина и Щуки­на, про ГИТИС прочла в газете. В Москве у нас не было ника­ких знакомых, но я убедила ро­дителей, что поселюсь в обще­житии ГИТИСа. Дадут общежи­тие, не могут не дать! И не могут меня не принять.

— И, надо полагать, все это сбылось?

— Не сразу. На собеседова­нии мне сказали: «Не советуем вам выходить даже на первый тур. У вас голос травести, а фактура героини»... Знаете, я не могу заплакать, когда это нужно. Многие умеют, а я не могу. Но когда вышла с собесе­дования, разревелась яростно! Меня окружили абитуриенты, ус­покаивали, и чей-то голос гово­рил: «Смени репертуар, читай что-нибудь плавное, спокойное». Я его послушалась. На первом туре вспомнила пушкинское «Мо­роз и солнце, день чудесный...» Из прозы прочла «Лист» Пришвина — вещь вроде бы не для чтения со сцены, но ее папа очень любит. Да, кстати, обще­житие сразу дали. И приняли.

— С тех пор прошло больше 13 лет. Вы известны, много иг­раете в театре и в кино. Как вы сами считаете, какой у вас те­перь характер?

— (После размышления). Я искренна до глупости. Пригла­шают посмотреть спектакль в другом театре, ждут компли­ментов. Ну, что стоит сказать: «Блестяще, поздравляю!» Нет, я говорю прямо: «Мне не понра­вилось» — и вызываю обиду. Дальше: наша профессия требу­ет некоего ореола, актриса долж­на быть до какой-то степени тайной для зрителя. А у меня все всем ясно, я ничего не скры­ваю. Актеру полагается быть несколько тщеславным, это сти­мул в профессии; я не тщеслав­на. Слово «честолюбие» пони­маю так: дело моей чести сра­ботать получше, победить... С удовольствием не играю. Да, с удовольствием, и при этом я не в простое: ведь сердце, ду­ша, голова работают, накапли­вают материал. Более того, тайм-ауты в нашем деле необ­ходимы, чтобы искусство не превращалось в конвейер.

— Что может выбить вас из колеи?

— Какой-нибудь пустяк, чепу­ховая неприятность — поначалу теряюсь. Но в серьезной ситуа­ции не пасую, а сразу сообра­жаю: что сделать, дабы испра­вить положение? Ну, и если ко­го-то невзначай обижу, мучаюсь и стараюсь поскорее объяснить­ся с этим человеком.

— Знакомо вам чувство твор­ческой неуверенности? Сомне­ния?

— Всякая новая работа начи­нается для меня с неуверенно­сти. У меня еще нет ощущения опыта. К тому же с прежним опытом, я считаю, нельзя под­ходить к новому человеку (не люблю говорить: «к новому об­разу»). Прочитав сценарий фильма «Василий и Василиса» (по рассказу Распутина), я ска­зала режиссеру Ирине Ивановне Поплавской: «Вы меня зря вы­звали, я эту роль —- Васили­сы — просто не сыграю». И только в середине съемок по­чувствовала уверенность. Роль такая, что словно тянет тебя с собой на аркане и нужно лишь слушаться ее... Или, например, в театре — Глафиру в «Волках и овцах» я до генеральной ре­петиции не знала, как играть. Со мной многие актеры говорили, объясняли, подсказывали, но я не могу принять эти подсказки— не чувствую. Тоня Дмитриева го­ворит: «Да ты что, это же «самоигральная» роль!» Какая уж тут «самоигральная», если я до сих пор одну сцену так для себя и не решила, играю напро­лом... Видела в этой роли Быст­рицкую, читала о Зеркаловой, о репетициях Станиславского с Андровской. Но мне надо сде­лать свою Глафиру. Я опираюсь не на интуицию, а на логику. И как раз логически пока не мо­гу решить эту сцену.

— Нередко актеры на встре­чах со зрителями говорят: «Съемки были очень трудными, работа была очень тяжелой» и в том же духе. Но ведь эти трудности — в рамках профес­сии. Как вы полагаете?

— Трудно, я полагаю, влезть в человека (то, что называют «образ»). Профессор Гераси­мов восстанавливал облик лю­дей прошлого по черепам — а вдруг он ошибся, и они выгляде­ли не так, а мы верим? Так и я, актриса, не должна ошибаться, потому что мне верит зритель и я не имею права его обманы­вать. Только это и трудно, ос­тальное все легко. Когда вы идете на любимую работу, кото­рая для вас даже не совсем ра­бота, а еще и немножко игра, когда вы испытываете ощуще­ние праздника в процессе рабо­ты — это ли не подлинное сча­стье?

— Когда актера спрашивают, какая из сыгранных им ролей ему особенно дорога, он обыч­но отвечает: «Все мои роли — мои дети; бывает ли нелюбимый ребенок?» Вы тоже скажете что-то в этом роде?

— Отнюдь. Да не обидятся на меня режиссеры и коллеги, но я особенно дорожу — в ки­но — двумя ролями: Женей Комельковой (в фильме «А зори здесь тихие...») и Василисой. Такой уровень драматургическо­го материала, такая слитность этих персонажей со мной — по­добного не было у меня в дру­гих работах.

— Доводилось вам играть роль, в которой надо было вы­глядеть некрасивой, может быть, даже уродливой?

— Доводилось. По окончании ГИТИСа мы пятеро — Юрий Ере­мин (нынешний главный режис­сер Центрального театра Совет­ской Армии), Андрей Мартынов, Коля Михеев, Владик Долгоруков и я — были приглашены в Театр юного зрителя. И сразу развили там бурную деятельность, почти сами поставили «Позднюю лю­бовь» Островского, где я игра­ла Лебедкину (хотя по гитисовским меркам должна бы вроде играть Людмилу, «голубую ге­роиню»). Смотрю на старые снимки в роли Лебедкиной — как же я ужасно гримасничала! Какой ужасный — и в то же время бесценный — опыт... Еще был такой фильм «Хомут для Маркиза»; я должна была играть несчастливую женщину, котломойку в столовой, живущую в захолустье, муж пьет, жизнь не сложилась. Но создатели филь­ма не решились на столь резкие характеристики, и женщина по­сле их «корректив» получилась не такой уж несчастливой, и не такое уж это было захолустье, и не так уж сильно пил муж...А жаль... Я это к чему вспоми­наю — в «Хомуте» я сначала выглядела именно так, какой была первоначально задумана моя героиня.

— Ольга Михайловна, в теат­ре обычно на роль назначают двух или больше актрис, чтобы было несколько составов. Как вы относитесь к своим, так ска­зать, соперницам?

— Спокойно отношусь. (Сме­ется). Все равно я лучше...

— Сейчас вы дома, «с удо­вольствием не играете». Какого рода книги предпочитаете, что перечитываете?

— Читаю те новинки в жур­налах, которые не успела про­честь. Например, романы Айт­матова. Я еще очень многого не знаю, должна наверстывать, и поэтому не могу позволить себе перечитывать.

- А каково ваше отношение к музыке, живописи?

— Я дилетант, хотя парал­лельно с общеобразовательной школой окончила музыкальную, по классу фортепьяно. Родители очень хотели этого. В молодо­сти они жили на Урале, и папа тогда сам сделал рояль; а потом этот рояль при пожаре сгорел, но осталась мечта об инстру­менте и о том, чтобы кто-ни­будь из детей на нем играл. И вот меня отправили в музы­кальную школу, для чего прода­ли мамину шубу и купили пиа­нино... Я думаю, все мы, кроме профессиональных музыкантов и живописцев, дилетанты в музы­ке и живописи. Конечно, чувст­вуем ту или иную мелодию, то или иное полотно. Я могу на вы­ставке увидеть всего одну кар­тину, однако если она меня по­разит, этого будет достаточно. Но уж, конечно, не стремлюсь всюду успеть («Ты была на выставке «Париж—Москва?» — «Как же, была три раза, в том числе и на открытии!»).

— Фильмы с вашим участием показывали за рубежом; вы ез­дили на эти показы, на кинофе­стивали?

— О, я полмира объездила: Боливия, Перу, Коста-Рика, Па­нама, Мадагаскар, Уганда, Заир, Центральная Африканская Рес­публика, а в Европе — братские страны, Швейцария, ФРГ... И знаете, главное мое открытие в этих поездках: на земном шаре живут люди. Не латиноамери­канцы, африканцы, итальянцы или французы, а кинозрители.

— Пожалуйста, простите ме­ня, я вторгаюсь в область сугу­бо личную... Хочу заметить, что при своей занятости в театре и кино вы — отважная актриса: двое детей — это, знаете ли...

— Странный взгляд на вещи! И, что особенно странно, рас­пространенный! «Ты — героиня, двое детей — это для актрисы подвиг!» Никакой не подвиг; кстати, у Иры Муравьевой, у Кати Марковой, у Риты Терехо­вой по двое детей. Нас было дома четверо, и это нормально. Мы с мужем давно говорили: «Нам бы второго...» Я не могу отказаться от детей ради рабо­ты, как не могу отказаться от работы ради детей. Планета вра­щается, дети рождаются, ра­стут, так и должно быть!

— И еще вопрос, Ольга Ми­хайловна: что же дальше?

— Я не строю планов, не рас­считываю свою Жизнь вперед. Я надеюсь на благосклонность жизни. На счастливую ситуацию. И верю: она будет.

Гостью расспрашивал Эдуард ЦЕРКОВЕР.

Фотографировали Ю. Инякин и Ю. Луньков.

О ЧЕМ ПИСАЛИ СОВЕТСКИЕ ГАЗЕТЫ