Наталья вышла из автобуса, вздохнула и посмотрела направо. Там, внизу у реки раскинулась деревня Дубрава, где она живет вот уже целый месяц. Отсюда, с пригорка, деревня казалась игрушечной: аккуратные домики, заборы, огороды и узкая лента реки, за которой стеной стоял смешанный лес. Женщина подхватила сумку с кое-какими продуктами и уверенно пошла в сторону реки. Тропинка, знакомая до каждой кочки, вилась вдоль оврага, и Наталья, не глядя под ноги, автоматически обходила рытвины и корни.
В голове были сотни мыслей, требующих решений, но ни одного решения не было. Мысли крутились навязчиво, как заевшая пластинка, сбиваясь, возвращаясь, переплетаясь. «Как растянуть последние пятьсот рублей на неделю, — прикидывала она, машинально перебирая в уме содержимое сумки.
«А может, в коттеджном поселке работу поискать? — тут же переключалась она на другую тему. — Там же богатые дома, может, кому приходящая домработница или няня нужна. Или документы проверить. Опыт-то какой! Да только кто в поселке поверит, что налоговый консультант за копейки готова полы мыть?» Третья мысль, хозяйственная, наваливалась следом: «Интересно, можно ли самой перекрыть навес над сараем? Ведь скоро дожди, а там дрова хранятся. Надо бы посмотреть, осталось ли несколько досок от старого забора. Сосед дядя Коля, вроде, обещал помочь, да всё руки не доходят. Сама, что ли, слабее?»
Она шла, а грязный весенний снег поскрипывал под её разношенными кроссовками. Ветер с реки трепал волосы, выбившиеся из небрежно собранного хвоста. Вот уже месяц она ищет работу в городе, но каждый раз после собеседования получает отказ. Можно ли было подумать три года назад, что высококвалифицированный экономист, налоговый консультант Наталья Звягинцева не сможет найти в родном городе работу? Да никто бы в это не поверил! А сейчас… сейчас она даже работу рядового бухгалтера не может найти, и это понятно почему.
Наталья остановилась на полпути, перевела дух и прислонилась спиной к шершавому стволу старой сосны. Городской шум, гул автобуса, унизительные вопросы о перерывах в трудовой стаже — всё это осталось там, наверху. Здесь, внизу, тишина давила не меньше, чем городская суета. Именно в этой тишине, без бесконечных списков дел и отчетов, мысли о прошлом настигали её с особой жестокостью. Она закрыла глаза, и перед внутренним взором, как на экране, встал тот день. День, когда её привычный мир рухнул.
Это было чуть больше трех лет назад. Тогда она ещё была Натальей Дмитриевной Звягинцевой, железной леди, чье слово в отделе было законом, а мнение — неоспоримо. В тот день, после утренней планерки в аудиторской компании, где работала Наталья, сотрудники разбрелись по рабочим местам. Наталья работала в кабинете еще с четырьмя сотрудницами.
Зашли в кабинет, а там Леночка Кулькова рыдает навзрыд. Девушки, конечно, обступили подругу, только Наталье было все равно. Мало ли почему человек плачет? У всех свои проблемы. Мысли Натальи Дмитриевны были заняты предстоящей проверкой у сложного клиента, а не Леночкиными истериками.
— Лен, ты чего? – удивилась Людмила Сойкина, её голос прозвучал встревоженно.
— Эдик… Эдик… — только и могла вымолвить Леночка, захлебываясь слезами.
— Да успокойся ты, — прикрикнула Людмила, теряя терпение. — Что Эдик? Что? Заболел? Умер?
— Измениииил, – завыла Леночка и упала подруге на грудь.
Наталья, не поднимая головы, поморщилась. Драма на пустом месте. Все эти сопли сюсюканья. Её раздражала сама мысль о том, что можно быть настолько беспомощной.
— Да ты что? Как это? — растерянно спросила Маринка, самая тихая из них.
— Случайно узнала. Мы вчера выезжали на анализ рисков в строительную компанию, где работает мой муж, там и увидела его с бабой… случайно. Они… они целовались.
— Ну… мало ли… целовались. Может, это что-то другое было, – попыталась успокоить подругу Людмила, но, посмотрев на Маринку, тут же замолчала, поняв, что сморозила глупость.
— Нет, изменил, – покачала головой Леночка, и голос её стал глухим, обреченным. – Он мне сам дома и признался, когда я его вызвала на разговор. Сказал, что я слишком удобная, предсказуемая, что со мной не интересно, надоела я. — Леночка закрыла лицо руками и зарыдала еще громче, а коллеги заохали, запричитали, начали гладить её по плечам.
Вдруг Наталья оторвалась от ноутбука, который только что включила для работы, и вздохнула. Громко, демонстративно. Ей надоел этот балаган. Она привыкла решать проблемы, а не оплакивать их. И если уж браться за дело, то без соплей.
— Ты сама виновата, Лена, – сказала она и изобразила презрение на лице.
Все замерли. Девушки, раскрыв рты, смотрели на Звягинцеву. Наталья улыбнулась, гордо приподняла голову и продолжила, чеканя каждое слово: — Да-да, именно так! Ну, что ты носишься со своим Эдиком? «Эдя, покушай, Эдя, отдохни, Эдя, не перенапрягайся…», вот он и обнаглел! Твою заботу принимает за навязчивость.
— Я… я… — Лена взмахнула несколько раз ресницами, шокированная такой прямотой. Она не нашла что ответить, только слезы высохли сами собой от неожиданности. Людмила нахмурилась, её лицо покраснело. Она всегда недолюбливала надменную Звягинцеву, и сейчас в ней вскипела злость.
— А Вы, Наталья Дмитриевна, лучше бы за своим мужем смотрели, а Лена сама со своим разберется! — отрезала она, сверля Наталью взглядом.
— Я и смотрю, – усмехнулась Наталья, ничуть не смутившись. Она откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. – Десять лет живем, и проблем подобных нет и не было. Только я не ношусь с Василием, как с писаной торбой. У нас всё по-честному, по-взрослому.
— Ой, ли, по-честному? — Людмила уперла руки в бока, готовая к бою. Девушки замерли, чувствуя надвигающуюся бурю.
— Да, – расправила плечи Наталья, – у нас всё хорошо. Живем душа в душу, хотя борщи я ему и не варю, шнурки не глажу. У нас равноправие, а не сюсюканье.
— Так другая гладит, – развела руками Людмила с притворным сочувствием. — Если ты, Наталья, закрываешь глаза на то, что твой муж спит с продавщицей из вашего же магазина, то это не значит, что в семье всё хорошо. Хотя, ему-то хорошо, конечно.
— Что ты несешь? — Наталья моментально побледнела как стена. Внутри что-то оборвалось, холодная волна поднялась от живота к горлу. Она не верила. Не могла поверить. Но почему-то ноги стали ватными.
— То и несу! — Людмила, видя произведенный эффект, уже не могла остановиться. — Все знают, что у твоего Васи баба на стороне. Одна ты не знаешь! – рассердилась она окончательно. — У самой черт знает что в семье, а она других поучает.
Наталья медленно встала из-за стола. Движения её были механическими, словно у куклы. Она чувствовала, как земля уходит из-под ног, но железная выучка держала спину прямой.
— Это неправда, – только и смогла вымолвить она.
— Правда! — сказала ей прямо в глаза Людмила. В её голосе не было злорадства, только жестокая решимость добить.
Девушки притихли и наблюдали за разворачивающейся сценой, боясь пошевелиться. Наталья Дмитриевна была железная женщина. Язык, как бритва, характер твердый. Девушки-коллеги её побаивались, а начальство доверяло самые сложные случаи в работе. Там, где никто не мог разобраться, Звягинцева справлялась с легкостью. Но сейчас эта железная женщина рассыпалась на глазах. Её походка, её уверенность — всё куда-то исчезло, оставив только бледное лицо и глаза, полные ужаса.
— Заткнись! – сквозь зубы произнесла Наталья и посмотрела исподлобья на коллегу. Взгляд был тяжелым, но не пугающим, а умоляющим.
— Ты меня не пугай, я тебя не боюсь, — ответила Людмила, но на всякий случай отошла подальше, к своему столу. — Не веришь? Сама поедь и посмотри. Он с Анфисой встречается, продавцом-консультантом из вашего магазина. Я сейчас утром на работу шла через рынок, видела его машину возле магазина. Моя тетка на рынке работает, бывает, захожу, видела твоего не раз. Они и не особо скрываются, если честно.
— Врешь, – прошипела Наталья, но в этом шипении не было силы. Это был последний вздох тонущего, хватающегося за соломинку. Людмила, которая поняла, что напугала железную леди, уже расслабилась, даже позволила себе легкую, почти сочувственную улыбку.
— А зачем мне врать? — удивилась Людмила, пожав плечами. — Я бы и не сказала, да задело, что ты Ленку поучаешь, а у самой рога люстру цепляют.
Не выдержав подобного тона, не выдержав этого унизительного, жалостливого взгляда коллег, Наталья сорвалась с места. Она сама не помнит, как бежала по коридору к выходу из офиса. Каблуки дробно стучали по кафелю, люди шарахались в стороны. Не помнит, как села в машину и рванула с места, как фурия. В голове пульсировала одна мысль: «Этого не может быть. Этого просто не может быть. Людка врет, она всегда меня ненавидела».
Наталья поехала на центральный рынок, где у них с мужем был магазин. Руки на руле дрожали, но скорость она не сбавляла. Город мелькал за окном цветными пятнами, светофоры сливались в один сплошной красный свет.
Еще до женитьбы на Наталье, на месте магазинчика Звягинцевых был небольшой ларек его матери. Мать вскоре после свадьбы сына вышла сама замуж да уехала жить к мужу, в другой город. А ларек оставила сыну. На этом месте супруги Звягинцевы и открыли магазин, перестроив ларек внебольшой, но приличный торговый павильон.
Бизнес, конечно, был оформлен на Василия, потому что должность Натальи не позволяла ей заниматься предпринимательством. В смысле, не то чтобы не позволяла, но так было лучше. Супруги жили в квартире матери Василия — в просторной трехкомнатной квартире в центре города, а сама Наталья была девушкой деревенской. После школы она, золотая медалистка, уехала учиться в областной центр, поступила в экономический университет, потом получила еще одно образование, строила карьеру.
Хоть и прожили Звягинцевы десять лет, детей у них не было. Если разобраться, у Натальи вообще ничего не было, кроме машины, которую она сама себе и купила. И вот эта машина сейчас мчала её навстречу правде, которую она так отчаянно не хотела знать.
Остановившись на парковке возле рынка, Наталья выскочила, даже позабыв закрыть машину, и побежала в сторону магазина. Перед глазами была пелена, в ушах звенело. Она не верила Людмиле, но почему же сейчас её еле ноги держат, она и сама не понимала. Ноги подкашивались, сердце колотилось… вот-вот выпрыгнет. Она бежала между торговых рядов, обходя редких покупателей, и чувствовала себя загнанным, смертельно испуганным зверьком.
Магазин был закрыт на обед. Маленькая вывеска «Продукты» безжизненно качалась на ветру. Но Наталья обошла его и зашла с черного входа, где была неприметная дверь в подсобку. Дверь была приоткрыта. В небольшом помещении было тихо. Так тихо, что в этой тишине она прекрасно услышала тихие женские стоны. Сначала она замерла, не в силах сделать шаг. Кровь отхлынула от лица, руки похолодели. Сомнений больше не было. Собрав последние силы, она толкнула дверь и, ворвавшись в подсобку, увидела самое неопровержимое доказательство измены мужа и замерла.
Она хотела отвернуться, но словно в статую превратилась. В глазах всё плыло, а картина, открывшаяся перед ней, никак не хотела складываться в единое целое: чьи ноги в дешевых капроновых колготках обвивали поясницу Василия.
Чтобы не рухнуть на пол, Наталья оперлась о стеллаж с консервацией. Пальцы судорожно вцепились в металлический край. Стеллаж пошатнулся, и одна из банок с грохотом упала на пол. Гулкий удар железа о бетон прозвучал оглушительно громко. Василий и Анфиса вздрогнули. Муж Натальи вскочил, стараясь на ходу застегнуть брюки, лицо его было бледным, рот открывался и закрывался, но никаких звуков не произносил. Анфиса, прикрываясь белым фартуком, заверещала тоненько, по-мышиному.
В этот момент другая банка — литровая, с маринованными огурцами, — словно сама собой сорвалась с полки и полетела прямо ему в голову. Наталья не помнила, чтобы она её толкала. Просто рука, уже не подчиняясь рассудку, двинулась следом за первой. Банка со звоном разбилась о лоб Василия, осколки разлетелись, залив его лицо рассолом и огурцами. Он взвыл и схватился за голову.
Дальше Наталья хватала со стеллажа банки одну за другой — тушенку, лечо, соки в бутылках, пюре в стеклянных баночках — и швыряла их в незадачливых любовников. Сила в ней проснулась нечеловеческая. Она не кричала, не ругалась, только тяжело дышала, и каждый бросок сопровождался глухим ударом, звоном стекла, чавканьем содержимого, разлетающегося по стенам. Василий пытался прикрыться руками, увертывался, но банки настигали его, били по спине, плечам. Анфиса, присев на корточки, закрыла голову руками и визжала, не переставая. Стекло резало ей пальцы, по ним текла кро…вь, но она, кажется, не замечала.
Остановили ее только мужики из соседнего магазинчика — дядя Витя и Серега, которые прибежали на крики через заднюю дверь магазина, которую Наталья оставила открытой, когда заходила. Серега перехватил её руку с занесенной банкой, а дядя Витя обхватил поперек туловища и оттащил от стеллажа.
— Ты чо, сдурела, Наталья?! — орал дядя Витя, пытаясь удержать её, но она вырывалась, молча и страшно. — Погоди, она ж их завалит! Серега, держи крепче!
— Убила бы! — прохрипела Наталья, и в этом хрипе слышалась такая глухая, первобытная ярость, что мужики переглянулись. — Убила бы, пад…у!
Но силы оставили её так же внезапно, как и появились. Она обмякла, сползла по стенке на пол, туда же, где валялись осколки и растекшиеся огурцы, и закрыла лицо руками. Плечи её вздрагивали, но она не плакала.
Василий и его любовница Анфиса получили сотрясения, множественные порезы, синяки и ссадины. Анфису увезли на «скорой» в больницу, у неё потом насчитали больше двадцати швов. У Василия зашивали рассеченную бровь и определили сотрясение. Наталья же получила три года. Следствие было коротким — слишком много свидетелей, слишком очевидная статья. Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, совершённое в состоянии аффекта, но аффект ей не зачли.
Уж Василий-то постарался. И побои снял, и выписки из больницы предоставил, и свидетелей нашел… заплатил кому надо, так что рассказывали даже то, чего не было. На суде он сидел с перевязанной головой, смотрел на жену волчьим взглядом и убеждённо говорил, что она набросилась на них с Анфисой без причины, когда они просто разбирали товар. И Анфиса вторила ему, заливаясь слезами. А Наталья сидела на скамье подсудимых и молчала. Она не просила прощения, не пыталась оправдаться. Только один раз, когда судья спросил, есть ли у неё что сказать, она подняла голову и ответила: «Нет».
О разводе Наталье сообщили ещё в то время, когда она отбывала срок. Бумагу передали через начальника отряда. Она прочитала её, сложила треугольником и убрала под матрас. А когда освободилась — через два года и восемь месяцев по УДО, — узнала, что Василий продал магазин, квартиру и уехал с любовницей в тот город, где жила его мать на тот момент. Всё, что они нажили за десять лет, ушло в трубу.
После освобождения Наталья поняла, что удача от неё отвернулась окончательно, когда приехала на парковку, где в тот злополучный день оставила свой автомобиль. Оказалось, что он длительное время стоял на парковке у центрального рынка, пока его не разграбили. Потом автомобиль куда-то эвакуировали, признали бесхозным, и дальше его судьба неизвестна. Она обошла всю парковку, заглянула в каждый угол, но вместо серебристой «Тойоты» нашла только маслянистое пятно на асфальте и ржавую гайку, да и то наверное чужую.
Наталье ничего не оставалось делать, как поехать в деревню Дубрава, где находился её родительский дом. Деревня находилась в двадцати километрах от города. Места там были райские — лес, река, а вот работы никакой нет. По крайней мере, такой работы, которая подходила бы Наталье. Работать на ферме или в поле гордость не позволяла — всё-таки она экономист, налоговый консультант с двумя высшими образованиями! А другой работы в деревне не предлагали. Только если скотину пасти или картошку на плантациях перебирать.
Жители деревни работали либо в поле, либо на ферме, либо занимались собственным хозяйством. Но Наталья не отчаивалась. Она решила искать работу в городе. Из деревни ходили каждый день рейсовые автобусы в город, так что расстояние — не проблема. Проблема была в другом: на работу её не брали, как только узнавали, что она совсем недавно вышла из тюрьмы.
Стоило в анкете дойти до графы «судимость», как лица работодателей каменели, а вежливое «мы вам перезвоним» превращалось в молчаливый отказ. Сначала она пыталась скрывать, но проверки службы безопасности выясняли всё за день. Потом она пробовала честно говорить — и видела, как в глазах собеседников загорается гаденький огонек: «Ах, вот вы кто».
Вот и сегодня Наталья вернулась из города, где ей снова отказали после собеседования, и пошла от остановки пешком в сторону деревни. Идти было километра полтора. Наталья спустилась вниз к реке и пошла по узкой тропинке вдоль реки до поворота. Так было ближе. Она шла и думала о своей жизни. В кармане лежали последние пятьсот рублей — хрустящая купюра, которую она берегла как зеницу ока, — а ни работы, ни перспективы не было. Даже на хлеб с чаем этих денег едва хватит, не говоря уже о том, чтобы купить новые сапоги, ведь в старых ноги промокали насквозь.
Что делать дальше, Наталья не знала. Подумала о том, что, наверное, действительно, придется сходить на ферму и спросить, нет ли какой работы. Ранней весной в деревне нечем заняться. «Вот немного позже огородом займусь, — размышляла она, переступая через корягу. — Может, заработаю и куплю кур несколько штук, яйца будут. Хотя зерно дорогое, поди, кормить их чем?» Она тяжело вздохнула и поёжилась от пронизывающего ветра, который тянул с реки.
Спускаясь ближе к реке, Наталья услышала крик. Сначала она подумала, что показалось — ветер шумит в прошлогодних камышах, да вода плещется подо льдом. Но крик повторился: тонкий, отчаянный, какой-то совсем детский. Женщина оглянулась по сторонам. Крик раздавался откуда-то из-за камышей. Наталья подбежала к берегу реки и увидела, что в воде барахтается девочка лет десяти с рюкзаком за спиной. Глаза девочки были настолько испуганными, что Наталье стало страшно. Так смотрят только зверьки, попавшие в капкан, — с предсмертным ужасом и одновременно с надеждой.
Девчонка хваталась руками за куски льда, пытаясь уцепиться, но они выскальзывали у неё из рук и окружали девочку всё сильнее, а рюкзак тянул на дно. Зима в этом году выдалась очень морозная, река промерзла так, что на ней и рыбаки часто рыбу ловили в лунках, и дети играли с санками да на коньках. Но то зима! А сейчас уже середина марта. Лёд еще стоит на реке, но он уже совсем не крепкий, изъеден снизу талой водой. Девочка, видимо, решила перейти реку, чтобы не идти дальше до моста. Практически перешла, а ближе к берегу лёд не выдержал.
Наталья быстро сбросила куртку, тяжелые сапоги, даже не почувствовав холода, и ринулась в камыши. Она наклоняла их так, чтобы они ложились на лёд, и наступала на них аккуратно, стараясь распределить вес. Под ногами хрустело, лёд проседал, но держал. Когда она подошла ближе, то легла на камыши, и грудь обожгло холодным льдом и просачивающейся сквозь трещины водой. Рука сама полезла в карман джинсов — там, на удачу, лежал складной нож, острый как бритва, который ей подарила одна умелица из лагеря. «На счастье», — сказала тогда та, вручая грубо сработанный, но отточенный до опасной остроты нож.
Наталья всегда носила нож с собой — и в городе, и в деревне. Она считала, что он приносит ей удачу. Так это или не так, но сейчас нож оказался очень кстати. Она быстро резала самые длинные стебли, стараясь собрать их побольше, и связывала их в охапку. Девочка между тем всё дальше уходила под воду. Её лицо было белым, губы посинели, она уже не барахталась, а просто вяло шевелила руками. Каким-то немыслимым образом ей удалось скинуть с плеч рюкзак, и он мгновенно ушел под воду. Она уже не кричала, а только выла тихонько, как маленький волчонок, которого оставили одного в лесу.
— Держись! Хватайся! — крикнула Наталья и протянула в сторону девочки связку нарезанных стеблей. Руки дрожали не то от холода, не то от напряжения. Выдержат они или не выдержат, она не знала, но другого выхода не было. Девочка крепко схватилась за стебли и посмотрела на Наталью такими большими глазами, что в них можно было утонуть. Так они и смотрели друг на друга, не отрывая взгляда — маленькая девочка и бывшая зэчка. В этом взгляде было что-то, что сильнее страха и смерти: доверие того, кто уже почти отпустил жизнь, к тому, кто отказывался её отпускать.
Девочка словно держалась крепко не только за камыши, но и за взгляд Натальи. Наконец её удалось вытащить на берег. Сил уже не было ни у той, ни у другой. Девочка упала на грязный снег и зарыдала на весь берег — громко, взахлеб, освобождаясь от пережитого ужаса. Наталья тяжело дышала, лёжа на мокрых камышах, смотрела на спасенную ею глупую малолетку и никак не могла перевести дух, чтобы хоть слово сказать. Немного отдышавшись, она рывком села, зло сгребла в охапку свою куртку, сапоги и закричала охрипшим голосом:
— Быстро за мной! До моего дома метров триста. Не утонула, так от воспаления помрешь!
Девочка кивнула, вытирая лицо мокрыми рукавами, и побежала за Натальей, которая уже обулась и накинула куртку. Куртка Натальи была единственной сухой вещью, поэтому она накрыла ею и себя, и девчонку. Они побежали так быстро, как только могли, спотыкаясь о кочки, скользя по талому снегу и грязи. Ветер дул в спину, подгоняя, и казалось, что сама река не хочет отдавать свою жертву.
Добравшись до дома Натальи, они начали скидывать мокрую одежду прямо на пороге. Пальцы не слушались, пуговицы не поддавались, но страх и холод придавали сил. Потом Наталья закутала девочку в шерстяное одеяло, себя укутала в старое ватное пальто матери, и начала растапливать печь. Руки тряслись, спички ломались, но наконец бумага занялась, весело затрещали щепки. Всё это время они молчали. Девочка сидела на лавке, съёжившись в комок, и мелко дрожала. Наталья время от времени косилась на неё, проверяя, не потеряла ли та сознание.
Когда наконец в доме появился дух тепла и Наталья поставила на печь ведро с водой, она нахмурилась и посмотрела на девочку строго, исподлобья.
— Ты зачем на лёд вышла, дура? — спросила она, но в голосе злости уже не было, только усталость и какое-то невысказанное беспокойство.
— Хотела реку перейти. На автобус рейсовый опаздывала. Меня Оля зовут, — тихо сказала девочка, кутаясь в одеяло.
— Да хоть Коля! — рассердилась Наталья, хотя сердце её дрогнуло от этого тихого «Оля». — Дура! Дура! Деревенская ведь! Не знаешь разве, что в марте на реке опасно? Я и сама из-за тебя чуть не утонула! А оно мне надо? — Она поднялась, принесла из сеней большую эмалированную миску, поставила возле лавки и налила туда кипятка из ведра. Пар поднялся к потолку, в избе стало совсем тепло.
— А зачем же полезли? — подняла подбородок вверх Оля, и в её голосе вдруг прорезались недетские нотки. — Шли бы себе мимо! Я бы и без Вас…
— Ах, ты, соплячка! — возмутилась Наталья, даже привстав от неожиданности. — Нет, чтобы спасибо сказать, а она ещё и хамит! Дря..ь такая.
— Не волнуйтесь, сейчас уйду, — в глазах Ольги появились слезы, но она никуда не уходила, а только ещё плотнее прижалась к горячей стене русской печи, от которой такое тепло шло, что клонило в сон.
— Я тебе уйду! Мне потом тебя ещё и в темноте искать? Ночь скоро. Иди сюда, садись, — скомандовала Наталья, хватая девочку за плечо и усаживая на лавку перед миской. — Будем ноги парить. Согреешься хорошенько, баню затоплю. Чай будем пить с малиной, греться будем. Болеть мне нельзя. Давай-давай, садись, дуреха! — уже спокойнее сказала Наталья, сама удивляясь внезапному теплу в голосе.
Оля послушно опустила синие, почти фиолетовые ноги в горячую воду и зашипела от боли, когда кровь начала отогревать замёрзшие ступни. Наталья присела рядом, пододвинула табуретку и, тоже опустила ноги в ту же миску.
— Почему Вы со мной так разговариваете? — спросила Оля, и Наталья заметила, что подбородок её задрожал. — Почему меня никто не любит? Что я вам всем сделала?
— А как же с тобой разговаривать, если ты, дуреха, весной на реку вышла? Мы же с тобой чуть не утонули! — снова нахмурилась Наталья, но голос её дрогнул.
— Я Вас не просила! — Оля сжала кулаки, пытаясь сдержать слезы, но они всё равно покатились по щекам, смешиваясь с капельками речной воды, застывшими в волосах. — Пусть бы я утонула, пусть! Никто бы этого даже не заметил.
Наталья опешила, услышав слова девочки. Она даже приостановилась, перестав выжимать мокрую куртку, и посмотрела на Олю в упор. В глазах десятилетнего ребенка читалась такая взрослая, какая-то надломленная серьезность, что у Натальи на секунду перехватило дыхание.
— Почему ты так говоришь? – удивилась Наталья, которой было странно слышать подобные слова от десятилетней девочки. Она и сама когда-то была ребенком. И несмотря на то, что жили они вдвоем с мамой бедно, без отца, в детстве она была счастлива. Мама, хоть и работала на двух работах, всегда находила время вечером почитать книжку или испечь простенький пирог к чаю. Они не знали роскоши, но знали тепло. И Наталья вдруг с острой тоской вспомнила запах маминых рук, смешанный с запахом дрожжевого теста и дешевого порошка. Ей стало нестерпимо жаль эту девочку, которая в свои десять лет уже успела разочароваться во взрослых.
— Потому что это правда, – вздохнула Оля. – Детство бывает счастливым только у тех, у кого есть нормальные родители. А у меня…
— Давай-ка, рассказывай, кто ты такая и как оказалась… в реке, – мягко, но настойчиво сказала Наталья, садясь рядом на низенький табурет. Она решила пока не давить, а просто выслушать.
— Я – Оля Гаврилова. Из поселка, – девочка махнула неопределенно рукой в сторону высокого берега, где за лесом темнели крыши коттеджей.
— Из коттеджного поселка на высоком берегу? — глаза Натальи округлились. Она невольно окинула взглядом мокрую, грязную одежду девочки, поношенные джинсы, явно купленные на рынке, и разбитые кроссовки, которые давно просили замены. – Ты чего врешь? Там одни миллионеры живут, а ты себя видела? Куртка, джинсы поношенные, кроссовки разбитые, шапка… девочки такие шапки не носят.
— А я и есть миллионер, – сверкнула глазами Ольга, и в этом блеске промелькнуло что-то гордое, даже вызывающее. – Вернее… не я, а мой папа.
— Ты ври, да не завирайся, – усмехнулась Наталья, хотя внутри у неё всё сжалось. Слишком уверенно это прозвучало.
— Я не вру, – покачала головой Ольга. – Михаил Гаврилов. Торговая марка «Гаврила и Медведи». Охотничьи магазины такие, слышали?
Наталья слышала. Конечно, слышала. И очень хорошо знала компанию «Гаврила и Медведи» – она не раз работала с аудиторскими проверками в этой фирме, ещё до того, как всё рухнуло. Лично с хозяином компании знакома не была, но была наслышана о нём. Михаил Валерьевич считался очень деловым человеком, сеть магазинов разрослась по всей области, потом и за её пределами.
Его отец начал заниматься бизнесом ещё в девяностых. Уж как он выжил в бизнесе в те лихие времена, никому неизвестно. Возможно, так же, как другие – проще говоря, был связан с криминалом. Но это уже давняя история. Тот, кто положил начало компании, умер лет пятнадцать назад от онкологии, а дело перешло в руки сына – Михаила Валерьевича Гаврилова. Респектабельный, серьезный бизнесмен, мелькающий иногда в светских хрониках.
Наталья знала, что Гаврилов был женат на Алле Агеевой, девушке из простой семьи, мастере спорта по гимнастике. Алла родила Гаврилову дочь и… больше Наталья ничего не знала. Никто не говорил о разводе, о скандалах – просто однажды Алла исчезла из информационного поля. Поговаривали, что она тяжело болела, но точно никто не знал. Таким образом, если у Гаврилова была дочь, то, может быть, Оля говорит правду? Возраст подходит, фамилия…
— Ладно, допустим, я тебе верю, – кивнула Наталья, стараясь скрыть нарастающее волнение. – Рассказывай, как ты оказалась в реке?
— Я решила сбежать, – девочка снова сверкнула глазами, но теперь в них читалась не гордость, а какая-то дикая, отчаянная решимость. – Моя мама… мама умерла три года назад. Она была с папой, и с компанией на охоте, и что-то случилось, – девочка закусила губу, словно ей физически больно было произносить следующие слова. – Никто не знает, как мама отбилась от всех остальных, но она упала в болото, в трясину. Спасти её не успели.
— О, Боже, – Наталья замерла и уставилась на Олю, которая сидела, закрыв глаза, но не плакала. Лицо её было бледным, только губы дрожали мелкой дрожью. Наталье захотелось обнять девочку, прижать к себе, защитить от всего этого ужаса. Какой кошмар пережил этот ребенок! Она невольно представила: трясина, холодная вода, крики, которые никто не услышал… Взрослая женщина, мать маленькой девочки, уходит вот так, глупо, нелепо, навсегда.
— Тебе отец об этом рассказал? – осторожно спросила Наталья, боясь вспугнуть.
— Нет. Он говорит, что мама болела и умерла от болезни. Но я знаю… – Оля открыла глаза, и в них стояла сухая, взрослая решимость. – Я нашла в его кабинете кое-какие документы, прочла и всё узнала, – пожала плечами девочка. – Только я ему не говорю, что знаю. Зачем? Он же соврал, значит, ему так удобнее.
— Ты из-за этого сбежала? – спросила Наталья, а сама подумала о том, что Оля сейчас тоже могла утонуть, как и её мать. Какие ужасные стечения обстоятельств! Река, холодная вода, и вот опять – Гаврилов мог потерять дочь так же, как жену. Сердце болезненно сжалось.
— Нет, не поэтому. Сначала мы с папой жили вдвоем. Ну, не вдвоем… у нас ещё есть кухарка баба Валя и горничная Марина, но они добрые. Мы хорошо жили. Я из-за Каринки сбежала.
— Это кто? – тихо спросила Наталья, хотя уже догадывалась.
— Невеста отца, – развела руками Оля с таким видом, будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся. – Они пожениться хотят, а я не хочу. Она злая. Обижает меня, а папа всё время на работе. Я ему рассказываю, а он не верит. Конечно, при нём-то она хорошо ко мне относится, зато когда его нет… ужас. При Марине и бабе Вале она тоже хорошо ко мне относится, но они каждый день в семнадцать ноль-ноль уходят домой, и начинается…
— Она тебя бьет? – удивилась Наталья. В голове не укладывалось, чтобы взрослая женщина, невеста миллионера, опускалась до рукоприкладства над десятилетней девочкой.
— Морально издевается, – Оля вздохнула так, как будто она не десятилетняя девочка, а старая усталая женщина. – Говорит, что, когда они с папой поженятся, меня отправят в какую-то закрытую школу, потому что я сумасшедшая, как и моя мама. Она начала папе говорить, что замечает за мной странности, понимаете? Хочет из меня сумасшедшую сделать. Вот недавно порезала ножницами шторы в гостиной. Сначала никто не заметил, а когда мы сели ужинать все вместе, она говорит:
— Оленька, детка, зачем же ты шторы порезала ножницами?
А я даже не знала, что их порезали. Это она сама сделала, чтобы меня выставить ненормальной.
— Да уж, ситуация… – вздохнула Наталья, чувствуя, как внутри закипает глухое, беспомощное возмущение. Она вспомнила свой собственный опыт – как когда-то её коллега Людмила одним ударом разрушила её жизнь, но там были взрослые, они сами выбирали, верить или нет. А здесь – ребенок, беззащитный перед ложью.
— Поэтому ты решила сбежать?
— Да. Я не хочу ни в закрытую школу, ни в дурдом. Накопила денег, купила у деревенских мальчишек старенький телефон и одежду. Это чтобы меня труднее было найти по ориентировкам.
— Хм, какая сообразительность! – широко открыла глаза Наталья, и в голосе её прозвучало искреннее восхищение. – Ну, скажу тебе честно, ты очень умная девочка. Никаким сумасшествием здесь и не пахнет. Знаешь что, давай-ка я тебя провожу домой, пока тебя не хватились. А то действительно… таких детей, которые убегают из дома, могут посчитать… не совсем нормальными, понимаешь? Этим ты только на руку своей мачехе сыграешь.
— Ладно, – вздохнула Оля, и в этом вздохе прозвучало столько усталости, что Наталья в который раз поразилась. – Всё равно надо возвращаться домой. И заново готовиться к побегу. Рюкзак-то мой утонул.
Наталья подумала, что не может оставить эту девочку один на один с её бедой. Нужно было как-то помочь. Но как – она не знала. Да и собственные проблемы давили с невероятной силой. Пятьсот рублей в кармане, дом, который требует вложений, и никаких перспектив. Но что-то в этой девочке – её смелость, её отчаянная прямота – задело в Наталье давно уснувшую струну. Она решила, что обязательно что-то придумает! Пока не знала что, но мысль эта засела в голове крепко.
Одежда Оли к этому времени высохла у печки. Девочка переоделась в свою – ту самую, неказистую, купленную у деревенских, – и они вышли на улицу. Был уже вечер, сумерки сгущались, и до коттеджного поселка оказалось недалеко, если идти огородами, а потом через мост. Наталья шла и думала: как же так вышло, что в одном мире живут люди, для которых миллионы – обычное дело, а она здесь, на краю деревни, считает копейки. Но сейчас эта пропасть не казалась ей такой уж непреодолимой. Рядом шла девочка из очень богатой семьи, которая тем не менее нуждалась в ее, Наташиной, защите, и это было важнее.
Минут через тридцать они остановились возле пропускного пункта в коттеджный поселок. За высоким забором угадывались дорогие дома, бесшумно скользили дорогие машины. Оля и Наталья попрощались, даже обнялись – неловко, но искренне. Наталья, поколебавшись, достала из кармана клочок бумаги и записала свой номер телефона, сунув его в руку девочке.
— Если что – звони, – сказала она коротко и, не оглядываясь, пошла вниз, к реке, где в темноте уже зажглись одинокие огоньки Дубравы.
На следующее утро, едва Наталья проснулась и открыла глаза, раздался звонок. Телефон, старенький, с треснувшим экраном, дребезжал на тумбочке. Она моментально проснулась и села на кровати. Сердце забилось быстрее. Она почему-то сразу подумала, что у Оли снова что-то случилось.
— Алле, – голос прозвучал хрипло со сна.
— Наташа, привет, – раздался в трубке знакомый, но теперь испуганный шепот девочки.
— Что-то случилось? – насторожилась Наталья, прижимая телефон к уху.
— Вчера мне всыпали по первое число. Меня искали с обеда. В комнате нашли телефон мой, я-то со старым убежала, который у деревенских купила. Когда я пришла домой, отец сидел в моей комнате, я тихонько дверь открыла, а он там, – голос Оли задрожал, она начала всхлипывать. – В общем, увидел на мне чужую старую одежду, испугался. Я сказала, что в деревне была, одежда промокла, вот мои подружки и дали мне свою одежду. Деревенские подружки. Он, конечно, был в шоке.
— Ну, ты и врушка, – вполне серьезно сказала Наталья, хотя внутри всё кипело от жалости и тревоги. – Мне жаль твоего отца, Оля. А если бы ты утонула? Ты представляешь, что бы он чувствовал?
— А разве он думает, что чувствую я? Зачем он привел в дом эту цаплю – Каринку? – в голосе девочки прорезалась злость, такая острая, что Наталья невольно поморщилась.
— Это дела взрослых. Может быть, твой папа любит её! – начала заводиться Наталья, которую начало раздражать то, что рассказывает Оля. Да, если бы она была её дочерью, Наталья бы так ей всыпала, что мало не показалось бы! Но она тут же осадила себя – не её это ребенок, не ей судить.
— Ладно, Наташ, не сердись, – вдруг вполне мирно сказала Оля, мгновенно сменив тон на деловой. – Я вот по какому поводу звоню: после вчерашнего отец решил нанять человека, который будет заниматься только тем, что присматривать за мной… проще говоря, следить.
— И что? – не поняла Наталья, хотя сердце снова сделало кульбит.
— Тебе работа нужна? – спросила Оля таким тоном, как будто разговаривала с ребенком, который не понимает очевидных вещей.
— Нужна, – осторожно согласилась Наталья.
— Так приходи! Приходи, пока не набежали всякие из агентства, – вздохнула Оля с таким облегчением, будто только что решила сложную задачу.
Наталья хотела сказать, что кто ж её возьмет на работу в приличный дом, если она сидела в тюрьме, но потом вспомнила, что сама же хотела поискать работу в коттеджном поселке. Она подумала: няней к ребенку её, конечно, не возьмут, но, может быть, если уж пропустят в поселок, то удастся поговорить с кем-нибудь из домашнего персонала. Может, нужны разнорабочие, уборщицы территории или что-то такое. Отказываться от любой возможности сейчас было глупо.
— Ладно, я попробую, – сказала она, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха и надежды.
— Я дам тебе телефон отца, поговори с ним, скажи, что насчет работы. Скажи, из агентства «Лира».
— Ох, Оля, сама врёшь и меня под монастырь подводишь, – покачала головой Наталья, хотя в душе уже лихорадочно прикидывала, как бы это провернуть.
— Ну, Наташа, ну, пожалуйста, – умоляла девочка, и в голосе её послышались слезы. – Ты же спасла мне жизнь, ты теперь мне как родная. Я никому другому не доверяю.
В общем, Наталья сдалась. Она набрала номер Михаила Валерьевича Гаврилова, несколько раз сбрасывая вызов, прежде чем решилась. Когда на том конце провода раздался спокойный, деловой мужской голос, она выпалила, что звонит из агентства по подбору персонала «Лира» по поводу вакансии, о которой говорила его дочь. Гаврилов, казалось, был занят и не вникал в детали – видимо, Карина уже обсуждала с ним необходимость в присмотре за девочкой. Он сухо переспросил фамилию, велел прийти к двум часам дня, сказал, что пропуск закажет, и быстро положил трубку.
Наталья осталась сидеть на кровати с телефоном в руке, чувствуя, как колотится сердце. Она, конечно, сомневалась, что её пропустят на территорию. «Наверное, Гаврилов забыл обо мне, как только положил трубку», – подумала она, но решила рискнуть. В конце концов, терять ей было нечего.
Она надела единственное, что ещё выглядело прилично – темные брюки, серую блузку, привела в порядок волосы. В два часа дня она стояла перед пропускным пунктом коттеджного поселка, сжимая в руке паспорт и стараясь выглядеть уверенно, хотя внутри всё дрожало. Охранник долго изучал её документы, сверился с каким-то списком, потом набрал номер по внутренней связи, что-то тихо сказал в трубку. Наталья ждала, чувствуя себя нищей, просящей подаяние. Но когда охранник поднял голову и, протягивая паспорт, кивнул на шлагбаум, она едва поверила своим глазам.
— Проходите, – коротко бросил он, и шлагбаум медленно поднялся, открывая перед ней дорогу.
Когда Наталья прошла через пропускной пункт, она сталась идти как можно более спокойно, хотя на самом деле, ей хотелось броситься бежать и остановиться только возле коттеджа Гавриловых. Но чтобы не вызывать подозрений, бежать было нельзя. Когда она оказалась возле дома Гавриловых, настроение моментально исчезло.
Конечно же, в такой дом ее не возьмут на работу даже дворником, даже если подметать нужно будет вокруг высокого кованого забора из тонких прутьев, а не во дворе. Это же не дом, это – дворец.
Но, поскольку уже пришла, то “чем черт не шутит”, – подумала Наталья и позвонила в домофон.
Пару минут спустя, ворота медленно отъехали и она вошла внутрь, поднялась по широким ступеням и открыла дверь в дом. В гостиной ее встретила молодая красивая женщина, которая выглядела надменно и, несмотря на то, что была на голову ниже Натальи, смотрела сверху вниз.
Наталья сразу поняла, что это и есть Карина. Невеста Гаврилова была в бежевом брючном костюме, волосы уложены в гладкую прическу, на шее тонкая золотая цепочка. От неё пахло дорогими духами и холодной уверенностью.
— Наталья Дмитриевна? — спросила она тоном, не терпящим сомнений.
— Да.
— Проходите в гостиную.
Они прошли через холл с мраморным полом и высокой лепниной. Наталья старалась не глазеть по сторонам, но краем глаза замечала дорогую мебель, картины в массивных рамах, тяжелые шторы. В гостиной Карина указала на кожаное кресло, сама села напротив, на диван, положив ногу на ногу.
— Михаил Валерьевич просил меня провести собеседование, — начала Карина. — Вы из агентства «Лира»?
— Да, — ответила Наталья, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Карина чуть прищурилась, но ничего не сказала. Достала из папки распечатанный лист, пробежала глазами.
— Образование высшее экономическое, работа в аудиторских компаниях, налоговое консультирование… — она подняла взгляд на Наталью. — Солидное резюме. Но почему вы решили пойти в няни? С вашим опытом можно найти…
— Обстоятельства изменились, — перебила Наталья, не желая углубляться.
— Какие обстоятельства? — Карина отложила лист и сложила руки на коленях.
Наталья помолчала. Она знала, что этот разговор неизбежен. Ольга предупреждала: «Они будут проверять, Каринка обязательно узнает про тюрьму. Но ты не бойся, это как раз то, что ей нужно». Тогда Наталья не поняла, что девочка имела в виду. Сейчас начинала догадываться.
— У меня была судимость, — сказала она, глядя прямо в глаза Карине. — Я отсидела три года.
Карина не дрогнула. Наоборот, в её взгляде вспыхнуло живое, почти хищное любопытство.
— За что? — спросила она тихо.
— За нанесение тяжких телесных повреждений. Я избила своего мужа и его любовницу, когда застала их вместе.
Наталья ждала, что сейчас последует вежливый отказ, что её выставят за дверь. Но Карина вдруг улыбнулась — странной, торжествующей улыбкой.
— Это именно то, что нужно, — проговорила она, подаваясь вперед.
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подписаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.