Эту историю мне рассказал коллега. В курилке, после корпоратива, когда все разошлись и мы остались вдвоём. Я назову его Дима, потому что его так зовут, а фамилию — не назову, чтобы слухи не поползли.
Дима работает в нашем отделе третий год. Ему тридцать девять, он тихий, аккуратный, из тех людей, которые никогда не опаздывают, не повышают голос и помнят, когда у кого день рождения. Мы не близкие друзья. — так, рабочее, обеденное, коридорное общение. Но в тот вечер что-то сдвинулось, как бывает под конец длинного дня, когда устал и немного выпил, и говоришь вещи, которые трезвому себе не позволяешь.
У Димы весной двадцать четвёртого умер отец.
Рак лёгких. Обнаружили в ноябре, к марту всё было понятно. Полгода от первого снимка до последнего выдоха. Дима ездил к отцу через день — родители жили в Подольске, час на электричке. Мать не справлялась одна, сиделку наняли только в феврале, а до этого сидели вдвоём, по очереди.
— Последний месяц он уже никого не узнавал, — сказал Дима, глядя в окно, а не на меня. — Смотрел мимо. Как сквозь стекло. Я садился рядом, брал за руку, говорил: «Пап, это я, Димка». Ничего.
Последнюю неделю отец не просыпался. Дима приезжал каждый день, сидел в комнате, слушал дыхание. Мать выходила на кухню, грела чай, возвращалась, снова садилась. Они почти не разговаривали. Всё, что можно было сказать, уже не дошло бы до адресата.
Отец умер в четверг, рано утром. Мать позвонила в шесть. Дима приехал к восьми. Отец лежал в кровати, и Дима сказал, что впервые за месяцы его лицо выглядело спокойным. Как у спящего. Как у человека, которого больше ничего не болит.
* * *
Через десять дней после похорон. Обычный вечер, около девяти. Жена ушла к подруге, дочка спала. Дима сидел на кухне.
Зазвонил домофон.
Дима снял трубку.
— Кто?
Тишина.
Не шум двора, не шорох ветра, не помехи. Тишина. Дима сказал — абсолютная, глубокая, как будто надел наушники с шумоподавлением. Как в вакууме.
— Алло? — повторил он. — Кто там?
Ничего.
Он повесил трубку. Подумал: дети балуются, курьер ошибся, кнопку замкнуло. Обычное дело. Старый домофон, дому двадцать лет, проводка гниёт.
Через минуту снова звонок.
В трубке такая же плотная, вязкая тишина.
Дима повесил трубку, вышел на балкон. Третий этаж, вид на подъезд, козырёк, лавочка, качели. Пусто. Фонарь горит, двор тихий, машины на парковке. Ни человека, ни тени. Только кошка перебежала от мусорки к кустам — и всё.
Он вернулся в коридор. Сел на пуфик у входа. Посмотрел на трубку домофона, висящую на стене.
Звонок.
Третий.
Дима не снял трубку. Сидел и слушал.
Три гудка. Короткие, быстрые, один за другим. Пауза. Три гудка. Пауза. Обычно домофон звонит по-другому. Звонит так, как выставлены настройки.
И тогда он понял.
Его отец всегда звонил в звонок тремя нажатиями. Тремя короткими, нетерпеливыми, стук-стук-стук. Мать каждый раз ругалась: «Что ты трезвонишь, Юра, один раз нажми, я не глухая».
Три гудка. Пауза. Три гудка.
Он снял трубку.
— Пап, — сказал он. — Я слышу. Всё хорошо. Мы в порядке.
В ответ тишина.
Потом щелчок. И гудки отбоя.
Больше домофон не звонил. Ни в тот вечер, ни на следующий день, ни через неделю. Дима проверил камеру подъезда — записи с того вечера есть, на них видно пустое крыльцо, лавочку, качели. Никто не подходил к двери. Никто не нажимал кнопку. Камера пишет непрерывно, без разрывов.
— Я не рассказывал жене, — сказал Дима, стряхивая пепел. — И матери не рассказывал. Мать и так... ей и так тяжело. Она бы или не поверила, или поверила — и я не знаю, что хуже.
— А ты? — спросила я. — Ты поверил?
Он помолчал. Допил из пластикового стакана. Посмотрел на меня — коротко, прямо.
— Я инженер, — сказал он. — Я верю в провода, контакты, наводки. Домофону двадцать лет, плата окислилась, реле замыкает. Я это понимаю.
Пауза.
— Но тишина, — сказал он. — Тишина была плотная, ощутимая. Как когда погружаешься под воду.
Он затушил сигарету. Поднялся. Застегнул куртку.
— Я ему ответил, — сказал Дима уже в дверях. — Это главное. Он позвонил и я ответил. Что бы это ни было.
