В книжном клубе, который я изредка посещаю, мне предложили сделать анализ стихотворения Осипа Мандельштама «Грифельная ода». Я не считаю себя литературоведом, и поэтому бралась за это дело без большой охоты, но неожиданно увлеклась. Думается, что и вам, мои дорогие читатели, это может быть интересно.
Вот собственно стихотворение, о котором мы будем говорить.
Осип Мандельштам
ГРИФЕЛЬНАЯ ОДА
Мы только с голоса поймем,
Что там царапалось, боролось...
Звезда с звездой — могучий стык,
Кремнистый путь из старой песни,
Кремня и воздуха язык,
Кремень с водой, с подковой перстень.
На мягком сланце облаков
Молочный грифельный рисунок —
Не ученичество миров,
А бред овечьих полусонок.
Мы стоя спим в густой ночи
Под теплой шапкою овечьей.
Обратно в крепь родник журчит
Цепочкой, пеночкой и речью.
Здесь пишет страх, здесь пишет сдвиг
Свинцовой палочкой молочной,
Здесь созревает черновик
Учеников воды проточной.
Крутые козьи города,
Кремней могучее слоенье;
И все-таки еще гряда —
Овечьи церкви и селенья!
Им проповедует отвес,
Вода их учит, точит время,
И воздуха прозрачный лес
Уже давно пресыщен всеми.
Как мертвый шершень возле сот,
День пестрый выметен с позором.
И ночь-коршунница несет
Горящий мел и грифель кормит.
С иконоборческой доски
Стереть дневные впечатленья
И, как птенца, стряхнуть с руки
Уже прозрачные виденья!
Плод нарывал. Зрел виноград.
День бушевал, как день бушует.
И в бабки нежная игра,
И в полдень злых овчарок шубы.
Как мусор с ледяных высот —
Изнанка образов зеленых —
Вода голодная течет,
Крутясь, играя, как звереныш.
И как паук ползет по мне —
Где каждый стык луной обрызган,
На изумленной крутизне
Я слышу грифельные визги.
Ломаю ночь, горящий мел,
Для твердой записи мгновенной.
Меняю шум на пенье стрел,
Меняю строй на стрепет гневный.
Кто я? Не каменщик прямой,
Не кровельщик, не корабельщик, —
Двурушник я, с двойной душой,
Я ночи друг, я дня застрельщик.
Блажен, кто называл кремень
Учеником воды проточной.
Блажен, кто завязал ремень
Подошве гор на твердой почве.
И я теперь учу дневник
Царапин грифельного лета,
Кремня и воздуха язык,
С прослойкой тьмы, с прослойкой света;
И я хочу вложить персты
В кремнистый путь из старой песни,
Как в язву, заключая в стык —
Кремень с водой, с подковой перстень.
1923, 1937
Итак, «Грифельная ода» – одно из самых загадочных произведений Мандельштама. Метафора на метафоре, и ничего не понять. Кажется, что и смысла никакого нет. Но смысл точно должен быть, и причем очень четкий и определенный – не зря же автор несколько раз переписывал это стихотворение, добиваясь наибольшей точности.
Существует множество трактовок этого стихотворения, но общепризнанных моментов совсем немного – всего два. Ученые видят связь оды со стихотворениями Державина «Река времен в своем стремленьи» и «Выхожу один я на дорогу» Лермонтова.
Стихотворение Державина тоже неофициально называется «Грифельная ода» (потому что Державин написал несколько строк будущей оды на грифельной доске и умер). Вот его стихи:
Река времён в своем стремленьи
Уносит все дела людей
И топит в пропасти забвенья
Народы, царства и царей.
А если что и остается
Чрез звуки лиры и трубы,
То вечности жерлом пожрется
И общей не уйдет судьбы.
Это стихотворение о том, что все дела людей, даже самые великие свершения, забываются. Некоторые время память сохраняют поэты и музыканты (звуки лиры и трубы), но потом и их песни тоже исчезают.
Из стихотворения Лермонтова Мандельштам берет, мне, кажется, только первую строфу:
Выхожу один я на дорогу;
Сквозь туман кремнистый путь блестит;
Ночь тиха. Пустыня внемлет богу,
И звезда с звездою говорит.
Это космогоническая строфа: звезды, пустыня, каменистая дорога.
В оде переплетаются идеи вечности миров и бренности, малости, наивности человеческой жизни, а также идеи быстро текущего времени и творчества как попытки соединить временное и вечное, примирить их, не слишком претендуя на то, что это удастся сделать.
Идея вечности, постоянства (в рамках человеческой жизни и даже в рамках существования человечества) присуща космосу. А космос – что? Камни, летающие в пространстве. Земля – тоже камень, кремень. Вот этот кремень как символ повторяется в стихотворении многократно. Только в первой строфе три раза (а потом эти же образы включаются и в последнюю строфу): «Кремнистый путь из старой песни, Кремня и воздуха язык, Кремень с водой, с подковой перстень». В середине текста тоже встречается: «кремней могучее слоенье», «блажен, кто называл кремень…».
Теперь о бренности. Человечество и люди без особого почтения сравниваются с овцами. Этот символ также пронизывает все стихотворение. «А бред овечьих полусонок» (это о творчестве – «бред»). И далее: «Мы стоя спим в густой ночи Под теплой шапкою овечьей». Где-то овцы заменяются на коз, но смысл тот же остается: «Крутые козьи города», поэтому здесь же, чуть ниже: «Овечьи церкви и селенья». Между прочим, есть еще и «злых овчарок шкуры». Овчарки не овцы, но все равно это только внутренние разборки маленьких, бренных, ничего не значащих перед вечностью существ.
Идея быстро текущего времени в оде часто связывается с водой, рекой. «Кремень с водой» – вечное и текучее, меняющееся, непостоянное. «Обратно в крепь родник журчит» – непостоянное, зыбкое, минутное (цепочка, пеночка, речь) исчезает, уходит туда, где зародилось, – в глубину и вечность и пропадает. Строка «…учеников воды проточной» – о поэтах, творцах, которые улавливают тонкие, мгновенно изменяющиеся картины. Эта метафора, кстати, тоже появляется дважды – еще и в предпоследней строфе. «Вода голодная течет, Крутясь, играя, как звереныш» – увы, все стирается с поверхности земли жадным временем, и не всегда предсказуемо – что забудется первым, что последним. «Вода их учит, точит время» – их, это овец, нас то есть.
Теперь о творчестве. Эта тема, собственно, связывает все остальные. Сложная, многогранная.
Во-первых, самое простое, о творчестве нам говорят «технические» приметы – инструменты, материалы: грифель, мел, доска, облака вместо доски (рисунок на облаках). Эти образы пронизывают все стихотворение. Почему мел, например, горящий, можно пофантазировать – вероятно, потому что в ночи его видно лучше, или потому, что обжигает того, кто пишет. «Здесь пишет страх, здесь пишет сдвиг Свинцовой палочкой молочной» – свинцовой палочкой пишут (царапают) на грифельной доске, поэтому ранее использовано слово «царапалось», причем с грифельной доской сравниваются облака. Есть еще «грифельные визги» – тоже звук мела по доске (облакам?).
Во-вторых, вдохновение, впечатления, поэтические видения: «На мягком сланце облаков
Молочный грифельный рисунок», «бред овечьих полусонок», «родник журчит … речью», «дневные впечатленья», «изнанка образов зеленых» (несозревших образов?), «уже прозрачные виденья».
Третье: суть творчества. Зачем оно вообще? Вся первая строфа об этом: «Мы только с голоса поймем…», значит, голос дан для того, чтобы запечатлеть. Запечатлеть и соединить («могучий стык»): кремня и воздуха язык (твердого, грубого и нежного, неуловимого), кремень с водой (постоянное с меняющимся), с подковой перстень (полезного утилитарного с бесполезным, но прекрасным). Это главное – об этом Мандельштам говорит дважды, завершая этими же образами свою оду.
Но и это еще не все, что касается творчества. Противопоставление день-ночь в стихотворении тоже связано с творчеством. Как в стихотворении Лермонтова, мандельштамовская ода – это ночные размышления. В одном разборе стихотворения я видела: раз пишет «На мягком сланце облаков» – значит это про день. Но сланец – серый, темный, а облака бывают и ночью, и тогда они еще больше похожи на грифельную доску, поэтому и рисунок на них – молочный. Про ночь говорят и метафоры: «бред полусонок», и «мы стоя спим», «День пестрый выметен с позором. И ночь-коршунница несет…», «каждый стык луной обрызган». «И я теперь учу дневник» в последней строфе, то есть подвожу итоги дня.
Пятая строфа вроде бы про день – «день бушевал, как день бушует», «и в полдень злых овчарок…». Но обратите внимание: про день говорится после слова «виденья», которым заканчивается четвертая строфа! То есть вся последующая строфа – виденья, оставшиеся после прошедшего дня.
Один день прошел, скоро будет новый день. И поэт отказывается от воспевания вечного и идеально-прекрасного и обращает свой талант к повседневному, простому, человеческому: «Меняю шум на пенье стрел» (космический шум, голос вечности; пенье стрел – это дела людские), «Меняю строй на стрепет гневный» (строй – это красота и гармония, стрепет гневный – это реакция на людские дела). «Кто я? Не каменщик прямой» – не может лирический герой только и делать, что возиться с кремнями и другими устойчивыми материями. Тем не менее он принадлежит вечному и мимолетному: «Двурушник я, с двойной душой, Я ночи друг, я дня застрельщик». Этот образ, между прочим, можно еще понимать и как связующее звено между прошлым и будущим.
И завершим названием. Почему именно «грифельная ода»? Слово грифель здесь употреблено в старом значении – «грифельная доска», а не в современном – «карандашный стержень». Грифельная ода – это черновик («Здесь созревает черновик...»), отражение глубоких дум, схваченное на лету, но пережившее время.
Хотела закончить уже, но сделаю еще акцент на фразе «иконоборческая доска» («С иконоборческой доски Стереть дневные впечатленья») – почему иконоборческая? Может быть, потому что Державин на своей грифельной доске сказал о бренности и суетности человеческой жизни и ничего не сказал о вечности, даруемой Богом?
Кто такой Герман Досталь, автор «Воровского словаря», – неизвестно
О языке Андрея Платонова (на примере одного произведения)
Молитвы в поэме «Двенадцать» Александра Блока
Плюсы и минусы книги «Аз и я» Олжаса Сулейменова
Христианские сказки А. Н. Афанасьева
