Продолжение ответов на вопросы викторины, и опять немного фантастики:
Картина 6.
Анна Ахматова стояла в прохладной тишине музейного зала, где время, казалось, дышало сквозь трещины веков. Ей было всего двадцать пять, но в ее взгляде уже жила та глубокая сосредоточенность, с которой человек смотрит не на вещи — на судьбы.
Она медленно шла вдоль стен, пока не остановилась перед полотном, которое не значилось ни в одном каталоге, ни в одном воспоминании. Картина сияла мягким золотистым светом, словно ее только что вынесли из мастерской мастера. На ней — берег моря, скалы, и вдали — храм с куполами, будто впитавшими закат.
Херсонес. Собор святого Владимира.
Анна замерла.
«Этого не может быть!» — воскликнула она мысленно, чувствуя, как холодок пробегает по ее спине. Тициан не мог видеть этого. Не мог писать этого. Это было вне времени, вне его мира.
И вдруг — воздух рядом с ней дрогнул.
Из глубины золотого света выступил силуэт. Мужчина с ясными глазами, в которых отражались закаты и войны, морские бури и человеческие страсти.
— Ты права, — тихо произнес он, и голос его звучал, как шелест старых холстов. — Этого не должно было быть.
Анна не испугалась. Она лишь крепче сжала перчатки в руках.
— Тогда как?..
Он улыбнулся, как улыбаются те, кто прожил больше одной жизни.
— Очень давно, когда море было моим врагом и моим проводником, я отправился на восток. В Крымское ханство. Не ради славы — ради долга. Друзья мои, художники и моряки, были захвачены после кораблекрушения. Их продали, как вещи. Я должен был вернуть их.
Он говорил, и зал исчезал, растворяясь в ветре и соли.
— Я выкупил их. Но прежде, чем покинуть эти земли, я однажды вышел к морю. Был вечер — такой же, как на этом полотне. И вдруг… я увидел не то, что было, а то, что будет.
Анна сделала шаг ближе к картине.
— Видение?
— Да. Камни древнего города, возрожденные в новом свете. Храм, который еще не был построен, но уже стоял в тишине времени. Люди, которых я никогда не встречал… и среди них — ты.
Она вздрогнула.
— Я?..
— Ты смотришь так же, как я тогда. С недоверием к чуду — и с жаждой его принять.
Тициан поднял руку, и свет на полотне словно ожил: море задвигалось, облака поплыли, колокол прозвучал где-то в глубине будущего.
— Я написал это, потому что не мог не написать. Не ради истины — ради тайны. Художник иногда лишь проводник того, что еще не случилось.
Тишина снова вернулась в зал.
Силуэт исчез.
Анна стояла одна.
Но картина осталась — живая, невозможная, как сама память о будущем.
И теперь она уже не сомневалась.