- Поводить вас до дома? – спросил её незнакомец.
- Нет, спасибо, не надо! – отозвалась она. Теперь-то Олеська была на все сто процентов уверена в том, что ей больше ничего не грозит. – Дальше я доберусь сама!
- Вы уверены? – обеспокоено переспросил её мужчина. – Я мог бы проводить вас! Мне не трудно!
Олеся на мгновение задумалась. В принципе, она жила буквально в двух шагах от школы, так что её провожатый потерял бы действительно не слишком много времени, если бы всё-таки довёл её до дома. Но, с другой стороны, ей и так было стыдно за то, что она побеспокоила этого совершенно не знакомого ей человека, - и оправданием ей могло служить лишь то, что у неё действительно не было выхода. А кроме того, - подумала Олеська, - не решатся же эти негодяи напасть на неё прямо посреди улицы!.. Это оказалось весьма серьёзным доводом, и она твёрдо покачала головой.
- Нет, спасибо, дальше я сама дойду! – решительно проговорила Олеся. – Я живу тут неподалёку! Извините, пожалуйста, что я вас побеспокоила!
- Да ничего страшного!.. – улыбнулся ей мужчина.
Она попрощалась с ним и быстро зашагала к дому, спиной ощущая, что он ещё некоторое время смотрел ей вслед, прежде чем отправиться дальше по своим делам.
События последующих дней слились в Олеськиной памяти в нечто единое, неразрывно связанное со стыдом и страхом. Да, нельзя было не признать, - вся последовательная цепь этих происшествий была достойным примером взросления, хотя такого, наверное, и врагу пожелать не решишься!..
После некоторого колебания, связанного с вполне естественной стыдливостью и страхом перед тем, что это дело может получить весьма нежелательную огласку, Олеська всё-таки решилась рассказать обо всём маме. Та схватилась за голову, но только в первый миг. Мгновенно взяв себя в руки, она попыталась успокоить Олеську и объяснить ей, что такое происшествие, почти преступление, нельзя оставить безнаказанным. Скрепя сердце, Олеська согласилась. Она уже и сама поняла к тому времени, что, если ничего не предпринять по данному вопросу, то Галкин будет преследовать её снова и снова, - да ещё и приятелей своих подключит, вроде того же Круглова, пока не произойдёт что-нибудь более серьёзное. И более страшное.
Заручившись Олеськиным согласием, мама переговорила с их классным руководителем Ириной Дмитриевной. Правда, Олеська знала, что эта учительница всегда её недолюбливала, и поэтому она не без оснований опасалась, что её личные чувства наложат свой отпечаток на её отношение к случившемуся. Но, к счастью, на этот раз она ошиблась. Несмотря на личную неприязнь, - и притом, довольно сильную, - к непокорной ученице, Ирина Дмитриевна едва в обморок не упала, когда узнала о происшедшем, - тем более, что это случилось в стенах их родной школы. И она тут же выяснила, что нужно делать в подобных случаях, и объяснила Олеськиной маме, как написать заявление, и куда его отнести.
Галкин, прознавший о том, что Олеська обратилась в милицию, попытался было угрожать ей, но следователь по работе с несовершеннолетними быстро образумил его. Саму же Олеську вызывали к этому следователю один только раз, чтобы она рассказала о том, что произошло. Димку пригласили тоже, - в качестве свидетеля. Между Олеськой и Димкой никогда не было никаких разговоров на эту тему, и она так никогда и не узнала, догадывается ли её одноклассник о том, что произошло, и, если догадывается, то как он к этому относится, и что думает о самой Олеське в свете всех этих событий?.. Правда, она знала, что её мама кратко объяснила Димкиной, что произошло, да и с ним самим попыталась аккуратно переговорить, чтобы он понял, что ничего страшного не случилось, и Галкин ничего Олеське не сделал, - только напугал. Понял Дима или же нет – не известно. Но их отношения остались прежними.
На суд Олеську, разумеется, не приглашали, поскольку она была несовершеннолетней. После суда Галкин несколько раз подходил к ней, когда никто его не видел. Он говорил, что его родителей оштрафовали из-за неё, и он непременно ей за это отомстит. Олеське было немного страшно и стыдно. Но не слишком сильно. Во-первых, потому, что теперь в кармане школьного фартука у неё всегда лежал нож, и она была полна решимости пустить его в ход при первой же возможности, если хоть кто-то – сам Галкин или его дружки-уголовники, которыми он пытался её запугать, - только приблизятся к ней. А во-вторых, следователь в милиции первым же делом посоветовал ей не бояться ничьих угроз. Он объяснил ей, что настоящие преступники в таких случаях никогда не запугивают попусту свою потенциальную жертву, - они действуют. А те, кто угрожает, как правило, ни на что другое попросту больше не способны.
И Олеська поверила в это, потому что действительно, несмотря на все свои довольно жалкие попытки запугивания, Галкин больше не пытался приставать к ней. И все его рассказы о друзьях-уголовниках, которые непременно ей за него отомстят, тоже, к счастью, оказались просто выдумкой. Так что, несмотря на довольно сильный ужас, пережитый по вине этого подонка, никаких других последствий, слава Богу, не предвиделось. Хотя Олеська, наученная горьким опытом, ещё много лет не выходила из дома без своего верного перочинного ножика.
Но, как уже не раз упоминалось, всё когда-нибудь проходит. И даже самые тяжёлые и страшные воспоминания, в конце концов, оказываются всего лишь воспоминаниями, оставленными где-то на задворках памяти.
После Нового года, побывав на очередном родительском собрании, мама принесла домой не слишком радостное известие, которое Олеську слегка расстроило. Димкина мама рассказала ей о том, что они получили квартиру в весьма отдалённом районе, и через пару недель переезжают в неё. И Дима, естественно, будет теперь ходить в другую школу, поближе к дому.
Димкина мама добавила, что её сын не желает переезжать, очень сильно расстраивается и даже плачет, - и всё это, якобы, из-за того, что он не хочет расставаться с Олеськой. Он даже заявил, что будет продолжать ходить в старую школу, несмотря на то, что добираться ему теперь до неё нужно было часа полтора – два. Но родители сказали ему, что это, разумеется, попросту невозможно, и теперь он обиделся на них и вообще отказывается с ними разговаривать.
Олеську, конечно же, опечалила эта новость, но не слишком, потому что она лично не увидела в ней ничего особенно фатального. Она не восприняла Димкин переезд, как трагедию, потому что твёрдо была уверена, что это ничего не изменит в их отношениях. Если Димка захочет продолжать дружить с ней, то его переезд вовсе не станет преградой для этого. Они с ним по-прежнему смогут встречаться, созваниваться, переписываться, в конце концов, - если, конечно же, сам Димка будет не против.
В какой-то степени Олеська, наоборот, признаться честно, даже обрадовалась этому и понадеялась на то, что теперь их дружба сможет, наконец-то, перейти на совершенно новый уровень. Ведь здесь, среди постоянных насмешек их глуповатых одноклассников, Димка никак не мог решиться предложить ей хоть что-то большее. Даже о том, что она нравится ему, Олеська знала только со слов его мамы, которой, вроде бы, не имело никакого смысла лгать в этом вопросе. Но сам Димка никогда даже и словом не обмолвился ни о чём подобном. И у Олеськи с годами уже возникло довольно твёрдое убеждение, что здесь, в этом классе, в привычной для них обоих обстановке, нерешительный Димка так и не заговорит о своих чувствах до самого окончания школы.
В общем, на её взгляд, всё было легко и просто. Но в жизни, к сожалению, всегда всё оказывается несколько иначе.
И, если Олеська не видела никаких особых препятствий для продолжения их дружбы, то Димка, похоже, рассматривал эту ситуацию под каким-то совершенно другим углом. До самого последнего дня Олеська всё ждала и надеялась, что Димка всё-таки заговорит. Но он по-прежнему молчал, как партизан. Более того, в последние дни его поведение вдруг очень сильно изменилось. Честно говоря, временами Олеське даже стало казаться, что это совсем не тот человек, с которым она дружила все эти годы. В общем, напоследок добрый и покладистый мальчик Дима сделал всё для того, чтобы Олеське совсем не трудно было забыть его.
Во-первых, он как-то совершенно перестал обращать на неё внимание. Во-вторых, он неожиданно стал таким же грубым и невоспитанным, как и все остальные мальчики в их классе. В-третьих, - и это было, пожалуй, самым удивительным, а потому и самым болезненным для Олеськи, - он вообще пересел от неё за другую парту. Словно и не было всех тех лет, которые их с ним связывали…
В общем, недели две Олеська очень внимательно наблюдала за всеми этими выкрутасами своего теперь уже, похоже, бывшего друга и перестала жалеть о том, что он переезжает.
Правда, потом, в последующие годы, она не раз вспоминала о Димке и даже пыталась его найти. По старой памяти. К сожалению, - а может быть, и к счастью, - ей это так и не удалось. Что же касается самого Димки, то он никогда не предпринимал никаких попыток хоть как-то связаться с ней, несмотря на то, что уж он-то прекрасно знал, где её искать. Тайна их так внезапно оборвавшихся отношений так и осталась для Олеськи неразрешимой загадкой, которую ей, несмотря на все её старания, так никогда и не удалось разрешить.
Но, несмотря на всё то, что их связывало, Димка не стал для Олеськи ни первой любовью, ни первым разочарованием. Скорее, действительно первой загадкой. В её жизни ещё будет немало таких же внезапно оборвавшихся отношений, - причём, не только с мужчинами, но и с женщинами. В качестве наглядного примера могла бы служить всё та же Даша, дружба с которой каждый раз непременно обрывалась с возвращением в город. И Олеся так никогда и не сумеет понять, какая именно черта её непростого характера заставляет людей бояться её и тихо исчезать из её жизни, попросту не рискуя брать на себя ответственность за дальнейшее развитие отношений с таким сложным и требовательным человеком, как она.
И дело тут было даже и не в её собственных ужасных недостатках. Скорее, наоборот. Олеська пугала окружающих её людей своими весьма немногочисленными достоинствами. Общаясь с ней, видя её необыкновенную – где-то на грани фанатизма – честность, замечая за ней эту полнейшую самоотдачу по отношению к близким, её потенциальные друзья, видимо, просто пугались. Они сами обнаруживали в себе кучу самых различных недостатков, которые словно ещё больше обнажались на фоне Олеськиных странных манер, которые она пыталась довести до полного совершенства. Нет, она, разумеется, никогда не была идеальной, да и не считала себя таковой. Но порой – и она знала это – ей действительно удавалось создать такую видимость. И люди, которых пугала её уверенность в собственном превосходстве, просто бежали от неё, как от прокажённой, потому что, похоже, на её фоне они казались себе ещё хуже, чем были на самом деле.
И это, наверное, было самой большой трагедией в её жизни.