Галина Петровна вышла из метро и, как всегда, на мгновение зажмурилась. Но не от солнца — ноябрьское небо над Москвой было затянуто тяжелым, свинцовым одеялом, — а от несоответствия. Здесь, по ту сторону турникетов, кончалась ее жизнь и начиналась какая-то другая, глянцевая и ненастоящая.
Она поправила на плече сумку, в которой помимо сменной формы и бутерброда с сыром лежала маленькая икона Николая Угодника, и двинулась к автобусной остановке. Дорога в элитный поселок занимала сорок минут. Галина Петровна знала этот путь наизусть: сначала сквозь суету спальных районов, потом мимо бетонных заборов промзон, и, наконец, рывок через лесополосу, где асфальт вдруг становился идеально гладким, а по бокам вырастали кованые ворота, за которыми угадывались особняки.
Ей было пятьдесят два. Возраст, когда женщины, оглядываясь назад, уже не пытаются ничего исправить, а просто стараются удержать равновесие. Жизнь ее была ровной, как старая наезженная колея: техникум, завод, замужество, развод, похороны матери, взросление сына, который теперь работал вахтовым методом в Ноябрьске и присылал деньги раз в два-три месяца. Снимала она комнату в коммуналке на окраине. Уборщицей в «Альфа-Сервис» она устроилась пять лет назад, когда поняла, что здоровье уже не тянет работать ночной сменой в круглосуточном магазине.
Объект, закрепленный за ней, назывался «Коттедж Хованских». Хованские — Андрей Викторович и Елена Сергеевна — были из тех людей, чьи лица мелькают в деловых журналах мелким шрифтом на фотографиях с благотворительных вечеров. Галина Петровна никогда не видела их вместе. В доме почти всегда царила та особая, дорогая тишина, которая бывает только в очень больших и очень пустых помещениях.
У нее был свой ключ от калитки сбоку, откуда вела лестница в цокольный этаж. Там находились прачечная, кладовая и ее маленькая подсобка с раковиной. Она приходила к девяти, когда хозяева уже либо уезжали, либо еще спали. Она не имела права им мешать. В ее обязанности входило: поддерживать кристальную чистоту в гостиной с камином, кухне-столовой, холле и двух санузлах на первом этаже, а раз в неделю — проводить влажную уборку в спальнях на втором, если хозяева давали добро.
Дом был красивый. Галина Петровна, женщина с тонкой, нерастраченной душевной организацией, это чувствовала. Высокие потолки с балками из мореного дуба, итальянская плитка, которую ей запрещали тереть щеткой, а только мягкой тряпкой, и огромные окна от пола до потолка. Она любила эти окна. Иногда, распрямив спину, она позволяла себе замереть на минуту и посмотреть на ухоженный сад, где даже в ноябре стриженые туи стояли как зеленые солдатики, а дорожки были посыпаны декоративной крошкой.
В такие минуты ей казалось, что она смотрит фильм о жизни, которая прошла мимо. Не с горечью, а с тихим любопытством.
Особенностью этого дома был «секрет», который Галина Петровна разгадала не сразу. В первое время ее смущали странные вещи. В гостиной, на огромном рояле «Steinway» (она прочитала название, когда протирала пыль), стояла фарфоровая статуэтка — ангел с потухшим факелом. У ангела было отколото крыло. Не то чтобы его небрежно склеили, его вообще не пытались чинить. Скол так и оставался острым, белым, кричащим о своем несовершенстве среди идеальной красоты.
Она долго думала, выбросить или убрать в шкаф, но побоялась. Мало ли, семейная реликвия.
Потом она обратила внимание на холодильник. Огромный, встроенный, с панелью управления, как в космическом корабле. Внутри всегда было идеально пусто. Стояла бутылка дорогой воды, два лимона в вакуумной упаковке и, изредка, детский йогурт. Для такого дома это было странно. Галина Петровна привыкла к другой логике: чем больше дом, тем больше в нем должно быть еды, шума, жизни. Здесь же жизнь словно выветрилась.
Самое главное открытие ждало ее в детской. Она была на втором этаже, и убирали там только по средам, когда Елена Сергеевна увозила сына к логопеду. Детская была похожа на картинку из каталога: кровать в форме машины, стеллажи с книжками, развивающие коврики, мягкие игрушки, которые даже не пахли детьми. У них был неестественно новый вид. Но среди этого изобилия Галина Петровна заметила одну особенность.
В углу, застеленном пушистым ковром, стоял маленький пластмассовый столик и два стульчика. На столике всегда был нетронутый завтрак. Тарелка с остывшей кашей, накрытая салфеткой, стакан с соком, чашка с чаем. Каждую среду это стояло нетронутым. Галина Петровна сначала аккуратно уносила это на кухню, выливала, мыла посуду. На следующей неделе ситуация повторялась.
Однажды, не выдержав, она спросила у Елены Сергеевны.
Та стояла в холле, высокая, тонкая, в бежевом кашемировом платье, и разговаривала по телефону на английском. Увидев Галину Петровну, она прикрыла трубку рукой и посмотрела с тем вежливым недоумением, с которым смотрят на мебель, если мебель вдруг заговорила.
— Елена Сергеевна, простите, — сказала Галина Петровна, чувствуя, как у нее немеет язык от собственной смелости. — Там в детской... завтрак стоит. Убирать?
Елена Сергеевна поморщилась, будто вспоминая что-то неприятное.
— Ах, это. Это Левушка. Он капризничает. Отказывается есть по утрам. Я говорю няне, чтобы убирали сразу, а она, видимо, забывает. Уберите, пожалуйста. И столик протрите.
Она снова поднесла телефон к уху, отворачиваясь. Галина Петровна кивнула, хотя та уже не видела.
«Левушка», — повторила про себя Галина Петровна.
Она видела этого мальчика всего пару раз. Худенький, большеглазый, лет пяти, он всегда был в сопровождении то одной, то другой молодой женщины в строгой форме — нянь. Он не бегал, не шумел, не оставлял за собой шлейфа детского беспорядка. Он двигался бесшумно, как тень. Один раз Галина Петровна мыла пол в коридоре, когда он проходил мимо с няней. Она посторонилась, прижавшись к стене, и он остановился. Посмотрел на нее. Взгляд у него был не по-детски серьезный, изучающий.
— Здравствуйте, — тихо сказала Галина Петровна.
— Здравствуйте, — ответил мальчик и пошел дальше, держа няню за руку.
Сердце у Галины Петровны сжалось. В этом «здравствуйте» не было детской открытости, была выученная вежливость взрослого, которому надоели люди.
Сын Галины Петровны, Денис, в детстве был другим. Он орал, бегал, приносил в дом котят, разбивал коленки, рисовал на обоях. Жили они тогда в малюсенькой двушке с матерью, денег вечно не хватало, но дом гудел, как улей. Запах борща, стирка по субботам, ссоры из-за уроков, смех. Теперь, оглядываясь, она понимала, что это и есть настоящее богатство. То, что не купишь ни за какие деньги.
С каждым месяцем Галина Петровна все больше привязывалась к этому невидимому Левушке. Она замечала мелочи, которые были скрыты от хозяйских глаз. Няни менялись часто — раз в два-три месяца. Каждая следующая была моложе и суровее предыдущей. Похоже, удержаться на этом месте было сложно: то ли требовательность Елены Сергеевны была запредельной, то ли сам мальчик был непростым.
Галина Петровна стала задерживаться в детской дольше, чем требовалось. Она протирала пыль с книг, поправляла одеяло на кровати-машине, которое было заправлено с армейской жесткостью. Однажды она обнаружила, что у мальчика нет ни одной мягкой игрушки, которая была бы «залюблена». Все они стояли ровными рядами, как в магазине. На следующий день она принесла из своей сумки маленького зайца, купленного в переходе метро. Серого, смешного, с длинными ушами. Она боялась, что его выбросят, но не смогла удержаться. Она посадила зайца на подушку, как будто он там всегда и был.
В следующую среду заяц сидел на том же месте. Галина Петровна вздохнула с облегчением.
Незаметно для себя она начала вести двойную жизнь. Дома, в своей комнате, она думала об этом доме. Она переживала, как мать, которая не имеет права вмешиваться. Ей казалось, что она видит то, что скрыто за фасадом: холодок между супругами (Андрей Викторович теперь ночевал дома раз в неделю и спал в гостевой), усталость Елены Сергеевны, похожую на болезнь, и главное — абсолютное одиночество маленького человека в огромном доме.
Случай представился неожиданно.
Как-то в четверг, в ее неприсутственный день, ей позвонил диспетчер из «Альфа-Сервис» и сказал, что в доме Хованских прорвало трубу под мойкой на кухне. Хозяева в панике, их штатная помощница в отпуске, нужен срочный выход. Галина Петровна, не раздумывая, собралась и поехала.
Она приехала и застала картину: на кухне стоял сантехник, хмурый мужик с ящиком инструментов, Елена Сергеевна, бледная, куталась в халат, а в углу на стуле сидел Левушка. Он сидел, обхватив колени руками, и раскачивался. Его лицо было красным, но он не плакал. Он просто раскачивался, глядя в одну точку.
Галина Петровна быстро переоделась, надела перчатки и, не спрашивая разрешения, взяла швабру и ведра. Пока сантехник копался под мойкой, она вычерпала воду из-под плинтуса, отодвинула тяжелый дубовый стол и принялась разбирать мокрые полотенца, которые бросили прямо на пол. Елена Сергеевна, казалось, не замечала ее. Она нервно звонила мужу, говорила сквозь зубы:
— Андрей, я же просила вызвать мастера еще вчера... Нет, я не могу... У меня в четыре встреча... Нет, няня сегодня не придет... Что значит «как хочешь»? Ты забыл, что у нас ужин с японцами?
Галина Петровна ловко орудовала шваброй, не мешая, но все слыша. Закончив с водой, она подошла к мальчику.
— Левушка, — тихо сказала она. — Пойдем-ка отсюда. Здесь холодно и сыро. Пойдем, я тебе чаю налью с малинкой.
Елена Сергеевна обернулась, бросила быстрый взгляд.
— Галина, не нужно. Он сейчас поднимется к себе.
— Нет! — вдруг звонко и отчаянно выкрикнул мальчик. — Не пойду! Там темно! Я боюсь!
Он взглянул на мать. В этом взгляде был вызов и мольба одновременно. Елена Сергеевна вздохнула с той усталостью, которая бывает у людей, привыкших все контролировать, но выдохшихся.
— Хорошо, — сказала Галина Петровна твердо, не спрашивая разрешения. — Мы в гостиной посидим, я камин затоплю. Там тепло. Я за ним присмотрю, Елена Сергеевна. Вы готовьтесь к встрече.
Возможно, в голосе Галины Петровны прозвучали те материнские нотки, которым трудно перечить. Возможно, Елене Сергеевне просто не хотелось сейчас решать еще одну проблему. Она кивнула и ушла наверх, на ходу набирая кого-то по телефону.
Галина Петровна взяла Левушку за руку. Рука была холодная, но пальцы крепко вцепились в ее шершавую ладонь. Она отвела его в гостиную, усадила на большой диван, накрыла пледом, который всегда лежал на спинке кресла. Потом она умело, на растопку, разожгла камин. Огонь весело заплясал за стеклом, и комната наполнилась уютным треском.
Она ушла на кухню, нашла кастрюльку, сварила ему молочную рисовую кашу — ту самую, которую так и не научились готовить няни, с щепоткой соли и сахара, чтобы не пригорала. Принесла в гостиную на подносе. Левушка сидел, закутанный в плед, и смотрел на огонь.
— А вы умеете топить камин, — сказал он не вопросом, а утверждением.
— Умею, — кивнула она. — Я вообще много чего умею, Левушка. Кашу кушать будешь?
Он взял ложку. Ел медленно, но съел все. Впервые, как заметила Галина Петровна, он съел завтрак полностью.
— А у меня бабушка тоже умела топить печку, — вдруг сказал он. — Только у нас теперь нет печки. И бабушки нет. Она уехала.
— Куда уехала-то? — осторожно спросила Галина Петровна, вытирая ему щеку салфеткой.
— Не знаю. Мама сказала, что она больше не хочет с нами жить. А я думаю, она устала. Она всегда со мной играла. А эти... — он кивнул куда-то в сторону кухни, где иногда мелькала фигура матери, — они только учат. А играть не умеют.
Галина Петровна почувствовала, как к горлу подступает комок. Она посмотрела на его тонкую шею, на острые коленки, торчащие из-под пледа.
— А ты хочешь, я тебе зайца принесу? — спросила она.
— Какого зайца?
— А у тебя в детской на кровати сидит серенький. Ты его не видел?
Левушка удивленно посмотрел на нее и вдруг улыбнулся. Впервые. Улыбка была робкой, но она осветила его лицо, сделав его обычным, счастливым ребенком.
— Это вы его посадили? А я думал, это мама... Спасибо.
— Он тебе нравится?
— Очень. Я с ним сплю. Только вы никому не говорите, а то засмеют.
— Никому не скажу, — пообещала Галина Петровна.
Этот день стал поворотным. Они проговорили около часа. Он рассказывал ей про динозавров, а она слушала так, как не слушала, наверное, ни одна няня, потому что она не просто слушала — она слышала. Она не смотрела на часы, не проверяла телефон, не думала о том, что надо вытереть пыль с карнизов. Она просто сидела рядом с ребенком, и это наполняло ее жизнь смыслом.
После того случая их отношения изменились. Левушка стал искать ее взглядом. Если она убиралась в холле, а он проходил мимо с очередной няней, он обязательно останавливался на пару секунд, чтобы шепнуть: «Здравствуйте, Галина Петровна». Она приносила ему то яблоко из своих запасов, то домашнюю ватрушку, которую пекла по ночам в коммуналке, рискуя нарваться на недовольство соседки. Она клала ватрушку в пакет и просила няню: «Отдайте мальчику, он голодный всегда».
Она научилась лавировать. Она стала тенью, ангелом-хранителем в резиновых перчатках.
Но в любой идиллии, построенной на песке, рано или поздно приходит прилив.
Все рухнуло в один из декабрьских дней. Галина Петровна делала генеральную уборку перед новогодними праздниками. Хованские должны были улетать в Дубай, и дом нужно было оставить в идеальном состоянии. Она работала с самого утра, не разгибая спины. Левушка был дома — у него поднялась температура, и поездку отложили на два дня.
Около трех часов дня Елена Сергеевна спустилась в гостиную. На ней был спортивный костюм, волосы убраны в пучок, лицо было злое, напряженное.
— Галина Петровна, — голос был ледяным. — Подойдите, пожалуйста.
Галина Петровна вытерла руки о фартук и вышла из кухни. В руках у Елены Сергеевны был тот самый серый заяц. Она держала его двумя пальцами, как что-то мерзкое.
— Это ваше?
Сердце Галины Петровны ёкнуло.
— Я... — начала она.
— Не надо врать, — перебила Елена Сергеевна. — Я нашла это в детской. И это не единственное. — Она указала подбородком на журнальный столик, где лежали сложенные горкой несколько бумажных салфеток с нарисованными фломастерами смешными рожицами, пара каштанов, завернутых в фольгу (Галина Петровна делала «орехи» для игры в белочек) и маленький блокнотик с каракулями. — Я нашла это в карманах его куртки, под подушкой. Вы приносите в мой дом чужой хлам? Вы позволяете себе кормить моего ребенка неизвестно чем? Вы... вы входите в доверие к моему сыну за моей спиной?
Галина Петровна побледнела. Она хотела объяснить, что ватрушки свежие, что заяц чистый, что каштаны мытые, а рисунки — это просто чтобы мальчик не скучал. Но слова застревали в горле. Она видела перед собой не просто хозяйку. Она видела женщину, которая только что потеряла контроль над своей территорией. И это было страшнее гнева.
— Я только хотела, чтобы ему было не так одиноко, — тихо сказала Галина Петровна.
— Одиноко? — Елена Сергеевна усмехнулась, но в глазах у нее было что-то болезненное. — Моему сыну ничего не нужно. У него есть все. Игрушки, педагоги, лучшие врачи. А вы... вы кто? Уборщица. Ваше дело — мыть полы. Вы перешли все границы. Я позволила вам однажды посидеть с ним, потому что была экстренная ситуация, но вы, кажется, решили, что имеете право на что-то претендовать.
— Я ничего не претендую, — голос Галины Петровны дрогнул. Она опустила глаза. — Я просто...
— Вы просто? Вы просто нарушаете субординацию. Я позвоню в вашу фирму. Вы больше не будете работать в этом доме. Соберите свои вещи и уходите.
Это было сказано спокойно, буднично, как приговор. Галина Петровна знала, что спорить бесполезно. В этом мире есть люди, которые отдают распоряжения, и люди, которые их выполняют. Она всегда знала свое место. Но сейчас это знание жгло изнутри.
— Елена Сергеевна, — сказала она, поднимая глаза. Глаза у нее были серые, выцветшие, но в них стояла такая тоска, что Елена Сергеевна невольно сделала шаг назад. — Вы не сердитесь на меня. Я уйду. Но вы... вы посмотрите на него. Он же живой. Ему нужен не педагог по шахматам и не сенсорная комната. Ему нужно, чтобы его обняли. Просто так. Чтобы спросили, как дела. Чтобы кашу с ним поели. У него бабушку забрали, вы же знаете. Он мне сам говорил. Он тоскует.
— Как вы смеете! — Елена Сергеевна повысила голос, но в нем уже не было прежней уверенности. — Вы не имеете права учить меня воспитывать моего сына! Вы... вы даже не представляете, что такое эта жизнь! Что такое ответственность!
— Не представляю, — тихо согласилась Галина Петровна. — Я знаю другое. Я сына одного вырастила. Без денег, без нянь, без психологов. Он у меня, может, в институт не поступил, но он звонит мне каждую неделю. Он помнит, какой я пекла пирог на его день рождения. И он вырос добрым. А ваш Левушка... он ведь просто молчит. Он привык, что его никто не слышит. Вы с мужем в своих боях, в бизнесе... а он один в этом доме. Даже завтрак ему каждое утро ставят, а есть он его не хочет, потому что не с кем.
Она замолчала, потому что поняла: сказала лишнее. Елена Сергеевна стояла, вцепившись пальцами в спинку кресла. Ее лицо было белым. Она молчала долго. Потом произнесла ледяным тоном:
— Вон.
Галина Петровна не стала прощаться. Она прошла в подсобку, переоделась, взяла свою сумку. Проходя через холл, она увидела Левушку. Он стоял наверху лестницы, держась за перила. Он все слышал. Глаза его были огромными, полными слез, но он не плакал. Он только прошептал одними губами:
— Не уходите.
Галина Петровна покачала головой, прижала палец к губам — жест, означавший «тихо, не надо, всё хорошо» — и вышла за дверь.
На улице она села на скамейку возле остановки и заплакала. Плакала она не от обиды и не от страха потерять работу. Плакала она от собственного бессилия. Она чувствовала себя предательницей. Она оставляла маленького, тихого мальчика в этом красивом, пустом доме, где даже камин топили только для красоты.
Диспетчер позвонил ей на следующий день. Сказал, что от Хованских поступила жалоба. Галину Петровну отстранили от работы на две недели, а потом перевели на другой объект — в офисное здание в центре. Платили там меньше, и пахло там не деревом и воском, а пылью и копировальной бумагой.
Прошел месяц. Галина Петровна мыла полы в чужом офисе, и сердце у нее ныло. Она прокручивала в голове тот разговор, корила себя за горячность, за материнскую несдержанность. Ведь она действительно перешла границы. Чужой ребенок, чужая жизнь. Но внутри жила глухая, неправильная правда: она поступила по совести. И за это ее наказали.
В середине января, в сильный мороз, она возвращалась с работы. В переходе метро ее окликнули.
— Галина Петровна!
Она обернулась. Перед ней стояла молодая женщина в пуховике. Галина Петровна узнала ее не сразу. Это была Оксана, одна из нянь Левушки, которая проработала в доме дольше всех — почти полгода, а потом исчезла.
— Здравствуйте, Оксана, — удивилась Галина Петровна. — Вы как здесь?
— Я здесь живу недалеко, — сказала девушка. Она выглядела уставшей, но счастливой. В коляске сопел малыш. — Я вас увидела и не смогла пройти мимо. Вы знаете... вы тогда, перед Новым годом, ушли. Я там была, слышала, как все было.
Галина Петровна махнула рукой.
— Было и было. Не вспоминайте.
— Нет, вы послушайте, — Оксана оглянулась, понизила голос. — Я после того случая тоже долго не продержалась. Елена Сергеевна стала очень нервная. Но я не об этом. Левушка... после того как вы ушли, он заболел. Сильно. Температура, врачи. А перед отъездом в Дубай, я слышала, он устроил истерику. Такую, что, говорят, сдернул все эти их развивающие плакаты со стен, разбил тарелку. И кричал: «Верните Галину Петровну! Я хочу к ней!».
Галина Петровна прижала руку к груди.
— Ой, Господи...
— И самое интересное дальше, — Оксана говорила быстро, будто боялась, что не успеет. — Они все-таки улетели. Вернулись только на прошлой неделе. А я от бывшей коллеги узнала — Елена Сергеевна уволила и агентство «Альфа-Сервис». Расторгла договор. Но не из-за качества уборки, а принципиально. И, говорят, она сейчас ищет не просто уборщицу, а... как бы это сказать... домоправительницу. С проживанием.
— С проживанием? — переспросила Галина Петровна. — Зачем?
— А вот этого никто не знает. Но молва ходит разная. Говорят, Андрей Викторович ушел из семьи. Ушел к какой-то своей партнерше. А Елена Сергеевна... она сдалась, что ли. Говорят, она сама не своя стала. Ходит по дому, смотрит на вещи. И главное — она Левушку в сад теперь водит. Обычный детский сад, не элитный. Сама водит. Утром. И на детской площадке гуляет.
Галина Петровна слушала и не верила. Перед ее глазами стоял тот ледяной взгляд, тот надменный голос: «Ваше дело — мыть полы». Неужели один разбитый завтрак на пластмассовом столике и уход старой уборщицы могли что-то изменить? Или это была последняя капля, которая разбила броню?
— А про меня... ничего не говорили? — осторожно спросила она.
— Нет, — покачала головой Оксана. — Но, Галина Петровна, я знаю, что Елена Сергеевна набирает людей. У нее в доме теперь, говорят, новые порядки. Хотите, я попробую узнать? Я же с ними не ссорилась, я сама ушла, потому что декрет.
— Не надо, — вдруг твердо сказала Галина Петровна. — Сама.
Она поблагодарила Оксану, взяла у нее телефон Елены Сергеевны (у нее сохранился старый, рабочий, но она стерла его в день увольнения) и поехала домой.
Всю дорогу в метро она думала. В мыслях она уже раз десять отмерила себе пощечину за гордость. Что она скажет? «Здравствуйте, я та самая уборщица, которая вас учила жить, не хотите ли взять меня обратно?» Нет, так нельзя.
Дома она достала маленькую иконку Николая Угодника, поставила на стол, зажгла свечку. Посидела, подумала. Потом взяла телефон и набрала номер.
— Алло, — голос Елены Сергеевны был глухим, без прежней звенящей ноты.
— Елена Сергеевна, это Галина Петровна. Та самая. Извините, что беспокою.
Молчание. Такое долгое, что Галина Петровна подумала — бросили трубку.
— Я слушаю, — наконец сказала Елена Сергеевна.
— Я узнала, что вы ищете помощницу. Я хотела бы... предложить свои услуги. Без посредников. Я хорошо знаю ваш дом. Я не буду... заходить за границы. Я просто буду делать свою работу.
Снова пауза. Потом раздался тихий, почти неслышный вздох.
— Галина Петровна, — голос Елены Сергеевны вдруг дрогнул, потерял всю свою ледяную выдержку. — Это вы... вы тогда были правы. Я долго злилась, но вы были правы. Я... я не знаю, как справляться. Андрей ушел. Левушка... он не ест. Он плачет по ночам. Он вас спрашивает. Я не умею... я не умею так, как вы. С кашей, с зайцами этими...
Она замолчала. Галина Петровна услышала, как она всхлипнула. Богатая, красивая женщина, у которой было всё, плакала сейчас в телефонную трубку, потому что у нее не было самого главного, и она это наконец поняла.
— Елена Сергеевна, не надо, — мягко сказала Галина Петровна. — Не надо слез. Я приеду завтра. Я кашу сварю. И зайца нового принесу, того, кажется, выбросили.
— Не выбрасывала, — быстро сказала Елена Сергеевна. — Он у меня в шкафу лежит. Я... я не смогла его выбросить.
Галина Петровна закрыла глаза. Сердце ее колотилось, но уже не от боли, а от чего-то большого, светлого, похожего на надежду.
— Значит, завтра и посадим его на место. А вы, Елена Сергеевна, чайник ставьте. Будем вдвоем Левушку завтракать учить. Не в одиночку же ему.
— Хорошо, — тихо сказала Елена Сергеевна.
На следующий день Галина Петровна снова ехала в тот же поселок. Свинцовое небо висело над лесом, но ей казалось, что оно светлее, чем обычно. В сумке у нее лежала сменная форма, пакет с мукой для ватрушек, новая игрушка — маленький львенок, которого она купила к потрепанному зайцу, и икона Николая Угодника, которую она решила теперь поставить в своей новой, теперь уже жилой, комнате.
Ее встретил сам Левушка. Он стоял у калитки в сопровождении женщины — Галина Петровна не сразу узнала в ней Елену Сергеевну. На ней были джинсы, простой свитер, и лицо ее было без макияжа, бледное, но с каким-то новым, растерянным и открытым выражением.
Левушка бросился навстречу, вцепился в ее руку.
— Галина Петровна! Вы пришли! А я знал! Я знал, что вы придете! А у нас теперь в детской столик стоит в другом месте, мы будем вместе завтракать, мама сказала! И она сказала, что бабушка приедет летом! Вы правда теперь будете с нами жить?
Галина Петровна присела на корточки, посмотрела ему в глаза. Они были ясные, живые, с нетерпеливым блеском.
— Буду, Левушка. Буду.
Она подняла глаза на Елену Сергеевну. Та стояла, не зная, куда деть руки, и в глазах ее была благодарность, смешанная с остатками былой гордости. Галина Петровна поняла: легко не будет. Привычка к роскоши и дистанции не исчезает за один месяц. Но сейчас они обе смотрели на мальчика, и это было важнее всего.
Они вошли в дом. В гостиной по-прежнему пахло деревом и воском, на рояле стоял фарфоровый ангел с отбитым крылом. Галина Петровна посмотрела на него и подумала: «Вот и у всех нас что-то отбито. И у меня, и у этой молодой женщины, и у мальчика. Но это не значит, что ангела надо выбрасывать».
Она прошла на кухню, включила свет, надела фартук. Достала муку, молоко, масло. На кухне было тепло, и из огромного окна было видно, как в саду на голых ветвях рябины висели красные гроздья, такие яркие, словно кто-то рассыпал бусы.
— Галина Петровна, — раздался голос из коридора. — А зайца посадить обратно?
Это стоял Левушка, прижимая к груди серого, чуть помятого зайца.
— Сажай, — улыбнулась она. — И львенка с ним посади. Друзьями будут.
Она замесила тесто. На огромной плите закипал чайник. Где-то наверху зазвонил телефон, потом стих. Жизнь возвращалась в этот дом. Настоящая, не глянцевая, с запахом ванили, детским смехом и привкусом общей, разделенной на всех, горьковатой и сладкой правды.
Галина Петровна раскатала тесто, смазала его маслом, свернула улиткой. Она больше не была тенью. Она была здесь. И это было ее место.