По мотивам древнегреческого мифа
В городе, который греки когда-то называли Афинами, а теперь называют просто «Афины, туристическая столица Европы с хорошим кофе и плохими дорогами», жил парень по имени Орфей. Он был рок-музыкантом, и его группа «Эвридика» (названная в честь девушки, в которую он был влюблён с первого курса консерватории) гремела на всю Грецию. Вернее, она не гремела, а скорее красиво звенела, потому что Орфей играл не тяжёлый рок, а что-то среднее между прог-роком, византийским хоралом и песнями, которые хочется слушать на закате, глядя на море.
Орфей был красив той особенной красотой, которая бывает у людей, которые слишком много думают о вечном. Длинные волосы, задумчивый взгляд, гитара, которую он называл «Ли́ра» (с ударением на первый слог, потому что он был принципиальным), и голос, от которого плакали даже таксисты. А они, как известно, в Афинах не плачут ни при каких обстоятельствах, потому что это нарушает профессиональную этику.
Его группа состояла из трёх человек:
— Орфей — вокал, гитара (он же «Ли́ра»), автор песен.
— Аид — бас-гитара, которого назвали в честь бога подземного царства не потому, что он был мрачным, а потому, что он вечно пропадал в своей комнате и выходил оттуда только на репетиции, как из другого измерения. Настоящее имя Аида было Алексис, но никто его не помнил, даже мама.
— Персефона — ударные. Да, ударные. Девушка с татуировкой граната на плече, которая играла так, что соседи вызывали полицию, а полиция, услышав её игру, оставалась слушать.
Их продюсером был старый знакомый Орфея, человек по имени Зевс. Настоящее имя — Димитрис Пападопулос, шестьдесят пять лет, лысый, с лицом, которое видело всё: и хиты восьмидесятых, и дефолт девяностых, и приход стриминговых сервисов, который он до сих пор считал временным недоразумением. Зевсом его прозвали за три вещи: он любил гром, умел метать молнии (в смысле, рвать контракты с лейблами в самый неподходящий момент) и постоянно изменял жёнам, которых у него было три, по очереди, а не одновременно, потому что даже Зевс знал меру.
И была Эвридика. Девушка с именем, которое никто не мог произнести правильно с первого раза, но которое все запоминали навсегда. Она пела в группе бэк-вокал, но на самом деле была душой коллектива. Эвридика была из тех людей, которые улыбаются так, что у гитар расстраиваются струны, и смеются так, что в баре, где они выступали, бесплатно наливали всем, потому что «с таким смехом и денег не надо».
Орфей и Эвридика были парой. Не просто парой — они были той самой парой, на которую показывают пальцем и говорят: «Смотрите, вот это любовь». Они жили в маленькой квартирке с видом на Акрополь, который был виден только если высунуться из окна по пояс и повернуть голову на семьдесят градусов, но они говорили гостям: «У нас вид на Акрополь», и гости верили, потому что кто же будет врать про Акрополь.
Всё шло хорошо. Группа записывала третий альбом, который должен был стать прорывным. Зевс нашёл инвестора — богатого турка, который хотел вложиться в греческую музыку, потому что «греки и турки — братья, только не говорите это моему отцу». Орфей писал песни, которые были лучше, чем всё, что он делал раньше. Аид наконец-то вышел из своей комнаты и даже начал разговаривать с людьми. Персефона купила новую барабанную установку, которая стоила как подержанный автомобиль, и была счастлива.
А потом Эвридику укусила змея.
Нет, это не метафора. Это был настоящий змей. Она пошла в парк покормить голубей, потому что она кормила голубей, в отличие от нормальных людей, которые их гоняют. Там она наступила в траву, а там змей. Маленький, зелёный, с красными глазами, явно недовольный тем, что его разбудили. Он укусил её за щиколотку и уполз, даже не извинившись.
Эвридику увезли в больницу. Врачи сказали: «Яд редкий, мы такого не видели со времён, когда тут ещё боги жили». Они боролись три дня. Орфей сидел в коридоре, не спал, не ел, только сжимал свою гитару «Ли́ру» и тихо напевал.
На третий день Эвридика умерла.
Врачи развели руками. Орфей посмотрел на них, потом на окно, потом на гитару. И сказал:
— Я пойду за ней.
— Куда? — спросила медсестра, которая уже собиралась ставить ему укол с успокоительным.
— В Аид, — ответил Орфей.
Медсестра решила, что у него начался психоз, и позвала санитаров. Но Орфей был быстрее. Он схватил гитару, выскочил из больницы и побежал к морю. Зачем — он сам не знал. Но ноги несли его туда, где, по легендам, находился вход в подземное царство. Он не верил в легенды. Но он верил в Эвридику. А для веры в Эвридику не нужны легенды.
Песня первая. Вход в Аид
Вход в Аид, как выяснил Орфей, находился не в пещере и не в расщелине скалы, а в подземном паркинге торгового центра «Аидополис», который построили на месте древнего святилища. Это было логично: в Греции всё строят на месте древних святилищ, иначе зачем они вообще нужны.
Паркинг был огромным, тёмным, пахло бензином и отчаянием. На третьем уровне, где никто никогда не парковался, потому что туда не доходила камера и свет горел через одну, Орфей нашёл дверь. Дверь была железная, с табличкой: «Посторонним вход воспрещён. Нарушители будут съедены. Администрация».
Орфей толкнул дверь. Она открылась, и он шагнул вниз, в темноту, которая пахла не бензином, а чем-то более древним — пылью веков, заброшенными храмами и надеждами, которые так и не сбылись.
Дорога в Аид была длинной. Орфей шёл несколько часов, а может, несколько дней — в подземном царстве время текло иначе, как патока, которую забыли вынуть из холодильника. Он прошёл мимо пещер, где сидели тени людей, которые ждали, когда их пропустят дальше. Они смотрели на него с удивлением: живой человек, да ещё с гитарой, здесь это было нонсенс.
— Ты куда? — спросила одна тень. Она была похожа на старую женщину, которая всю жизнь работала в налоговой.
— К Эвридике, — ответил Орфей.
— А, — сказала тень. — Тогда тебе к Харону. Только он сейчас не работает. У него перерыв.
— Какой перерыв? — удивился Орфей.
— Обеденный, — вздохнула тень. — Он всегда в это время ест. А после обеда спит. А потом смотрит сериал. А потом… в общем, может, через неделю подойдёт.
Орфей понял, что в Аиде всё как в обычной греческой конторе: бюрократия, перекуры и никто никуда не спешит. Он сел на камень, достал гитару и начал играть.
Он играл ту песню, которую написал для Эвридики в день их первой встречи. Это была песня о том, как он шёл по улице, никого не ждал, а потом увидел её — и мир перестал быть серым. Песня была простой, даже наивной, но в ней было столько тепла, что тени, которые сидели вокруг, начали улыбаться. Одна тень даже заплакала, но слёзы у теней не падают, они просто становятся чуть прозрачнее.
Через полчаса из-за поворота вышел Харон. Это был мужчина лет пятидесяти, в куртке лодочника, с веслом, которое он использовал как трость, и с лицом человека, который перевозит души уже три тысячи лет и устал от этого как лошадь от работы в пожарной части.
— Кто здесь играет? — спросил он, щурясь.
— Я, — сказал Орфей. — Мне нужно переправиться.
— Плати, — Харон протянул руку.
— У меня нет денег.
— Тогда никак. У меня бизнес, а не благотворительность.
Орфей подумал и начал играть другую песню. Про то, как он впервые взял в руки гитару, как струны резали пальцы, а он всё равно играл, потому что музыка была единственным, что имело смысл. Это была песня о том, что настоящее искусство не продаётся и не покупается, а даётся тем, кто готов страдать ради него.
Харон слушал, и его лицо, похожее на старый башмак, который носили три тысячи лет, постепенно разглаживалось. Он отложил весло, сел на камень рядом с Орфеем и сказал:
— Знаешь, я тут три тысячи лет вожу туда-сюда. Люди плачут, ругаются, торгуются. А ты первый, кто пришёл с песней.
— Так я переправлюсь?
— Бесплатно? — Харон задумался. — Ладно. Но только потому, что у меня давно не было хорошей музыки. С прошлого раза, когда тут проходила Нирвана, — он осёкся. — В смысле, группа «Нирвана». Ты знаешь, они в девяносто четвёртом… в общем, неважно. Садись.
Орфей сел в лодку. Харон оттолкнулся веслом, и они поплыли по чёрной реке, которая называлась Стикс. Вода была тёмной, как самый страшный кошмар, но над водой плыли огоньки — души тех, кто ждал своей очереди.
— Ты к кому? — спросил Харон, гребя.
— К Эвридике.
— А, — Харон кивнул. — Та, которую змей укусил. Да, я её вчера перевозил. Хорошая девушка. Плакала, но не ругалась. Сказала: «Я хочу домой». А куда ей домой? Она теперь здесь.
— Я заберу её, — сказал Орфей.
Харон посмотрел на него с жалостью.
— Слушай, парень, я тут три тысячи лет. Каждый год приходит кто-то с такой же мыслью. «Я заберу», «Я вытащу», «Я не оставлю». А потом сидят здесь же, в очереди. Ты живой. Возвращайся, пока можешь.
— Нет, — сказал Орфей.
— Ну, как знаешь.
Они причалили к берегу. Харон показал рукой в сторону огромных ворот:
— Там твой выход. Дальше царство Аида. Удачи. Только если увидишь Цербера — не смотри ему в глаза. Он стеснительный, но кусается.
Песня вторая. Цербер и первая преграда
Ворота в царство Аида охранял Цербер. Орфей знал о нём из мифов: трёхголовый пёс, который не пропускает живых, а мёртвых только в одну сторону. Но реальность оказалась сложнее.
Да, Цербер всё-таки был собакой. Огромной, размером с грузовик, с тремя головами, которые постоянно ссорились. Левая голова хотела спать, правая есть, а средняя просто хотела, чтобы её погладили, но стеснялась в этом признаться.
— Стоять! — рявкнула левая голова, когда Орфей приблизился.
— Стою, — сказал Орфей.
— Ты живой? — спросила правая, принюхиваясь.
— Живой.
— Живых нельзя, — хором сказали левая и правая. Средняя промолчала.
— Мне нужно к Аиду, — сказал Орфей. — Я пришёл за Эвридикой.
— Нельзя, — повторила левая.
— Не положено, — добавила правая.
— А он хороший? — вдруг спросила средняя голова, глядя на Орфея почти влюблёнными глазами.
Остальные две головы закатили глаза. Орфей понял, что средняя голова была той самой, которую никто не слушал, и она страдала от недостатка внимания.
— Я хороший, — сказал Орфей, обращаясь к средней голове. — Я музыкант.
— Ой, а сыграешь? — спросила средняя голова, виляя хвостом. Хвост был размером с дерево, и от него поднялся ветер, который чуть не сдул Орфея в Стикс.
— Сыграю, — сказал Орфей. — Но сначала пропусти.
— Нельзя, — тявкнула левая.
— Не положено, — повторила правая.
— А если он хороший? — спросила средняя. — Смотрите, какой у него инструмент красивый.
— Это гитара, — сказал Орфей.
— Ой, а у нас тут был один с губной гармошкой, в пятьдесят пятом. Блюз играл. Хороший был. А потом его забрали.
— Забрали? — переспросил Орфей.
— В рай, — вздохнула средняя голова. — Там тоже музыка нужна.
Орфей понял, что средняя голова — ключ к успеху. Он сел на камень, положил гитару на колено и начал играть. Он играл песню, которую написал в шестнадцать лет, когда впервые влюбился и понял, что любовь — это боль, но боль приятная, как когда долго сидишь на холодном камне, а потом встаёшь и ноги не слушаются, но тебе всё равно хорошо.
Средняя голова слушала, положив морду на лапы. Левая голова сначала фыркала, но потом тоже затихла. Правая перестала думать о еде и прикрыла глаза.
Когда Орфей закончил, средняя голова вздохнула:
— Пропустим?
— Нельзя, — вяло сказала левая.
— А давайте? — предложила средняя. — Он же хороший. И музыку принёс. А мы тут три тысячи лет, и никто нам музыку не приносил.
— Ну… — левая засомневалась.
— Может, один раз? — добавила средняя. — Аид не узнает. Он же вечно в своём кабинете, контракты подписывает.
— Ладно, — сдалась левая. — Но быстро. И если спросят, мы ничего не знаем.
— Мы спали, — добавила правая.
— Мы вообще не здесь были, — согласилась средняя.
Цербер отодвинулся, и Орфей прошёл в ворота.
Песня третья. Дворец Аида
Царство Аида оказалось не тем мрачным местом, которое описывали в мифах. Это был… офисный центр. Огромное здание из стекла и бетона, с табличкой «Аид Корпорейшн. Управление душами с незапамятных времён». Внутри пахло кофе, бумагой и лёгким отчаянием, которое бывает в любом офисе в пятницу вечером, когда рабочий день закончился, а домой ещё нельзя.
Орфей прошёл через турникет (охранник даже не посмотрел на него — у него был перекур), поднялся на лифте на тринадцатый этаж (потому что в Аиде любят иронию) и оказался в приёмной.
За столом сидела секретарша. Её звали Мента, и она была женщиной лет сорока с идеальной причёской, идеальным маникюром и лицом, которое видело столько душ, что уже ничего не могло её удивить.
— Вы к кому? — спросила она, не поднимая головы от монитора.
— К Аиду.
— Записаны?
— Нет.
— Тогда никак. У него график расписан на триста лет вперёд.
— Я пришёл за Эвридикой, — сказал Орфей. — Моей женой. Она умерла три дня назад.
Мента подняла голову. Посмотрела на него. В её взгляде промелькнуло что-то похожее на жалость, но жалость была быстро подавлена профессиональной необходимостью.
— Понимаете, — сказала она, — к нам каждый день поступает около ста пятидесяти тысяч душ. Это только по Греции. Если мы начнём каждую отдавать обратно, у нас будет коллапс.
— Но она не должна была умереть, — сказал Орфей. — Её укусил змей. Случайно.
— Случайно, не случайно, — Мента пожала плечами. — У нас все так говорят. «Я не хотел», «Он сам виноват», «Это был несчастный случай». А нам что с этим делать? У нас инструкция.
Орфей понял, что словами тут не поможешь. Он достал гитару.
— Ой, нет, — сказала Мента. — Только не это. У нас был один в восьмидесятых, с ситарой. Я до сих пор в кошмары снюсь.
— Это гитара, — сказал Орфей.
— Какая разница, — вздохнула Мента. — Ладно, давайте. Всё равно у меня обед через два часа, а дел невпроворот.
Орфей начал играть. Он играл песню о том, как важно иногда нарушать правила. Не потому, что правила плохие, а потому, что есть вещи, которые важнее правил. Любовь, например. Или музыка. Или просто чувство, что ты делаешь правильную вещь, даже если за это потом накажут.
Мента слушала. Её лицо, которое было таким же бесстрастным, как монитор компьютера, вдруг дрогнуло. Она вспомнила, как три тысячи лет назад, когда она была живой, она тоже любила. Какого-то парня с острова Крит, который играл на лире. Он утонул во время шторма. А она ждала его на берегу три дня, а потом умерла от горя. И теперь сидит здесь, в приёмной Аида, и оформляет души.
— Ладно, — сказала она, вытирая глаза платком (слёзы у секретарш, в отличие от теней, падали, и это было странно видеть). — Я попробую. Но если он не согласится, то я ничего не смогу.
— Спасибо, — сказал Орфей.
— Не благодарите, — Мента нажала кнопку интеркома. — Господин Аид, тут к вам посетитель. Без записи. Говорит, пришёл за женой.
Из интеркома донёсся тяжёлый вздох, который мог принадлежать только существу, которое правит подземным царством три тысячи лет и устало от этого как лошадь... Ну вы знаете, только в сто раз сильнее.
— Пусть заходит, — сказал голос.
Песня четвёртая. Царь подземного мира
Кабинет Аида был огромным. Стол размером с теннисный корт, на столе три монитора, стопка контрактов высотой с человека и чашка кофе, которая, судя по всему, стояла здесь с тех пор, как Аид похитил Персефону. На стенах висели дипломы: «Почетный правитель подземного мира», «Лучший работодатель года среди богов (опять проиграл Зевсу)», «За вклад в развитие инфраструктуры загробного мира».
Сам Аид сидел в кресле, которое, наверное, стоило дороже, чем весь паркинг «Аидополиса». Это был мужчина лет пятидесяти, в дорогом костюме, с идеально зачёсанными волосами и лицом, которое могло принадлежать как успешному банкиру, так и человеку, который просто очень устал от жизни (или от смерти).
— Садитесь, — сказал Аид, указывая на стул. — Мента сказала, вы пришли за женой.
— Да, — Орфей сел. — Эвридика. Умерла три дня назад. Змея.
— Змея, — Аид кивнул. — Да, я помню. Зелёный, с красными глазами. Наш старый сотрудник. Уволился ещё в прошлом веке, теперь промышляет в парках. Мы его предупреждали, что нельзя кусать просто так, но он… — Аид вздохнул. — В общем, я вас слушаю.
Орфей достал гитару.
— О, нет, — сказал Аид. — Только не это. У меня аллергия на бардов.
— Я не бард, — сказал Орфей.
— А кто?
— Рок-музыкант.
— Разница?
Орфей не стал объяснять. Он начал играть. Он играл песню о том, как Эвридика смеялась, когда они впервые встретились. О том, как она сказала: «У тебя странная гитара», а он ответил: «У тебя странное имя», и они оба засмеялись, и с тех пор не расставались. О том, как она кормила голубей в парке, хотя все нормальные люди их гоняют. О том, как она пела бэк-вокал и её голос был тише, чем его, но без него его голос звучал пусто.
Аид слушал. Его лицо, которое было таким же бесстрастным, как у секретарши, вдруг изменилось. Он вспомнил, как впервые увидел Персефону. Как она собирала цветы на лугу, как её волосы пахли весной, как он понял, что не может жить без неё, и сделал то, что сделал — похитил, женил, сделал царицей подземного мира. И теперь она живёт с ним полгода здесь, полгода наверху, и каждый раз, когда она уходит, он чувствует ту же боль, что и обычные смертные.
— Хорошая песня, — сказал Аид, когда Орфей закончил. — Но знаете, Орфей, я тут три тысячи лет. Ко мне приходили многие. С песнями, с мольбами, с угрозами. Один парень пришёл с адвокатом. Представляете? С адвокатом. В Аид. Я его, кстати, оставил. Хороший был адвокат, теперь у нас в юридическом отделе работает.
— Я не уйду без неё, — сказал Орфей.
— Я знаю, — Аид вздохнул. — Все так говорят. Но знаете, что я вам скажу? Я вас понимаю. Правда. Но у меня бизнес. Если я начну отпускать каждую душу, которая кому-то дорога, у меня весь подземный мир развалится.
— Я не прошу за каждую, — сказал Орфей. — Я прошу за одну.
— А чем она лучше других?
— Она моя.
Аид посмотрел на него долгим взглядом. Потом нажал кнопку интеркома:
— Мента, пригласите Персефону.
Через минуту в кабинет вошла Персефона. В отличие от мифов, она не была хрупкой девушкой с цветами в волосах. Это была женщина лет тридцати, в деловом костюме, с короткой стрижкой и взглядом, который говорил: «Я тут главная, а он просто подписывает бумажки». На плече у неё была татуировка граната, как у ударницы их группы, но Орфей решил об этом не упоминать.
— Дорогая, — сказал Аид. — Тут молодой человек просит вернуть его жену.
— Эвридику? — спросила Персефона.
— Вы знаете? — удивился Орфей.
— Я всех знаю, — Персефона села на край стола. — Хорошая девушка. Плакала, когда вошла. Сказала, что не хочет здесь оставаться.
— И что вы решили? — спросил Аид, глядя на жену.
— Я решила, — Персефона посмотрела на Орфея, — что мы отпустим её.
— Что? — Аид чуть не поперхнулся кофе. — Дорогая, ты с ума сошла? Это же прецедент!
— Это не прецедент, — спокойно сказала Персефона. — Это исключение. Ты же любишь исключения. Помнишь, как сделал исключение для того парня с губной гармошкой?
— Он был хороший, — проворчал Аид.
— И этот хороший, — Персефона кивнула на Орфея. — И потом, я хочу посмотреть, как он будет выполнять условия.
— Условия? — переспросил Орфей.
Аид вздохнул, открыл ящик стола, достал оттуда контракт на трёх страницах, исписанный мелким шрифтом, и протянул Орфею.
— Условия простые, — сказал он. — Ты идёшь отсюда наверх. Эвридика идёт за тобой. Но ты не должен оборачиваться, пока не выйдешь на свет. Ни разу. Если обернёшься — она останется здесь навсегда. Всё.
— Всё? — удивился Орфей. — Всего-то не оборачиваться?
— Всего-то, — усмехнулась Персефона. — Ты думаешь, это легко? Идти несколько километров по темноте, слышать её шаги за спиной, чувствовать её дыхание — и не обернуться?
— Я справлюсь, — сказал Орфей.
— Посмотрим, — сказал Аид. — Мента, проводите их.
Песня пятая. Дорога назад
Орфей вышел из кабинета. В коридоре его ждала Эвридика. Она была бледнее, чем обычно, и какая-то полупрозрачная по краям, но это была она. Та же улыбка, те же глаза, которые смотрели на него так, будто он вернулся из долгого путешествия.
— Ты пришёл, — сказала она.
— Я пришёл, — сказал он.
— Дурак, — сказала она.
— Знаю.
Мента дала им фонарик. Маленький, дешёвый, китайский, который светил ровно на три метра вперёд.
— Идите, — сказала Мента. — И не оборачивайтесь. Оба.
Они пошли. Орфей впереди, Эвридика сзади. Дорога была длинной, тёмной и, как это обычно бывает в Аиде, бесконечной.
Сначала всё шло хорошо. Орфей шёл быстро, Эвридика не отставала. Он слышал её шаги, её дыхание, даже её мысли, кажется. Она думала о том, как они вернутся домой, как она снова будет кормить голубей, как они допишут альбом, как всё будет хорошо.
Потом дорога стала труднее. Тропа сужалась, превращаясь в карниз над пропастью. Слева стена, справа чернота, из которой доносились голоса тех, кто так и не вышел на свет. Орфей шёл медленно, стараясь не смотреть вниз. Шаги Эвридики за спиной стали тише.
— Ты здесь? — спросил он.
— Здесь, — ответила она. — Иди.
Потом они вошли в тоннель. Тоннель был длинным, прямым, без единого поворота. В конце виднелся слабый свет — выход. Орфей ускорил шаг. Но чем быстрее он шёл, тем тише становились шаги Эвридики.
— Эвридика? — позвал он.
— Я здесь, — ответила она. Голос был слабым, как будто она говорила из другой комнаты.
Орфей хотел обернуться, но сдержался. Он вспомнил, что говорил Аид. «Чувствовать её дыхание и не обернуться». Он чувствовал. Но дыхание становилось всё слабее.
— Эвридика, иди быстрее, — сказал он.
— Я пытаюсь, — сказала она. — Но я… я становлюсь легче. Как будто ухожу.
— Не уходи, — сказал Орфей. — Мы почти вышли.
Он ускорился почти до бега. Свет в конце тоннеля становился ярче. Ещё немного, и он выйдет на поверхность. Он почти чувствовал солнечный свет, почти слышал шум моря.
И тут шаги за спиной стихли совсем.
Орфей остановился. Он стоял в трёх шагах от выхода, и за его спиной было тихо. Так тихо, как бывает только в Аиде, где нет ветра, нет птиц, нет ничего, кроме вечной тишины.
— Эвридика? — позвал он.
Никто не ответил. Орфей стоял и считал до десяти. Потом до двадцати. Потом до ста. Тишина не нарушалась. И он обернулся.
Она стояла в десяти шагах от него, на границе света и тьмы. Она была почти прозрачной, её очертания таяли, как утренний туман. Она смотрела на него и улыбалась. Грустно, но без злобы.
— Дурак, — сказала она. — Я же тебе говорила.
— Я не мог, — сказал он. — Ты перестала дышать.
— Я перестала дышать три дня назад, — сказала она. — Ты просто забыл.
Она начала исчезать. Сначала руки, потом плечи, потом лицо. Орфей рванулся к ней, но она уже была там, где никто не может достать.
— Эвридика!
— Иди, — сказала она последний раз. — Допиши альбом. Он хороший. Я его слышала.
И она исчезла.
Орфей упал на колени в трёх шагах от выхода. Свет солнца лился ему на спину, но он не чувствовал тепла. Он сидел на холодном камне, сжимал гитару и смотрел в темноту, которая поглотила всё, что у него было.
Песня шестая. Возвращение
Орфей вышел из Аида через паркинг «Аидополиса». Охранник на входе даже не поднял головы, у него как раз начинался сериал. Орфей побрёл домой, не чувствуя ног, не слыша города, не видя солнца, которое было таким ярким, что глаза слезились.
Дома его ждала группа. Аид (Алексис) сидел на кухне и пил кофе. Персефона (барабанщица) перебирала палочки. Зевс (продюсер) звонил по телефону и ругался с турком, который хотел вложить деньги в альбом, но теперь сомневался.
— Где ты был? — спросил Аид, когда Орфей вошёл.
— В Аиде, — сказал Орфей.
— Опять? — Аид вздохнул. — Ты бы хоть позвонил. Мы волновались.
— Я пришёл за Эвридикой, — сказал Орфей.
— И как? — спросила Персефона.
— Не получилось.
Они помолчали. Зевс закончил разговор, посмотрел на Орфея, потом на гитару, потом на окно, за которым виднелся Акрополь (если высунуться по пояс и повернуть голову на семьдесят градусов).
— Альбом, — сказал Зевс. — Допишешь?
— Допишу, — сказал Орфей. — Она сказала, что он хороший.
Через три месяца альбом вышел. Он назывался «Эвридика. Песни для тех, кто ушёл». В нём было двенадцать треков, каждый про неё. Про голубей, про смех, про то, как она пела бэк-вокал, про то, как она смотрела на закат, про то, как она улыбалась, когда он впервые сыграл ей ту самую песню.
Альбом стал платиновым. Его слушали таксисты, которые плакали, не стесняясь пассажиров. Его слушали подростки, которые не знали, что такое настоящая любовь, но чувствовали, что это что-то важное. Его слушали старики, которые вспоминали тех, кого потеряли.
Орфей дал один концерт. На стадионе в Афинах, под открытым небом, на закате. Он вышел на сцену с гитарой «Ли́ра», посмотрел на море, которое было таким же, как в день, когда они встретились, и начал играть.
Он играл песню, которую написал в Аиде, когда шёл по тоннелю и слышал её шаги за спиной. Песню о том, что любовь сильнее смерти, но слабее страха. О том, что иногда нужно верить до конца, даже когда верить уже невозможно. О том, что она ушла, но её голос остался в каждой ноте, в каждом аккорде, в каждом вздохе.
Когда он закончил, стадион молчал. Потом кто-то зааплодировал. Потом все. А потом в небе появилась звезда. Яркая, белая, которой раньше не было. Орфей посмотрел на неё и улыбнулся.
— Это ты? — спросил он тихо.
Звезда мигнула. Или просто ветер нагнал облака. Но Орфей решил, что это она.
Эпилог. Там, где кончается миф
После концерта Орфей больше никогда не играл на публике. Он уехал в маленький городок на побережье, где не было парков, но было море, и где голубей кормили только туристы, да и то редко. Он писал музыку для себя, для моря, для звёзд. Иногда к нему приезжали Аид и Персефона (Алексис и девушка-барабанщица, которая теперь играла в другой группе, но всё ещё носила татуировку граната). Зевс звонил раз в месяц и предлагал устроить тур, но Орфей отказывался.
Аид (Алексис) однажды спросил:
— Ты жалеешь, что обернулся?
Орфей подумал.
— Нет, — сказал он. — Если бы я не обернулся, я бы всю жизнь гадал, там ли она. А теперь я знаю. Её там нет. Она здесь.
— Где?
— В музыке.
Аид (уже Алексис) кивнул и больше не спрашивал.
А на стадионе, где Орфей дал свой единственный концерт, до сих пор висит табличка: «Здесь пел Орфей. И небо ему аплодировало». Туристы фотографируются на её фоне, не зная, что это не просто табличка, а памятник любви, которая оказалась сильнее смерти, но слабее человеческой природы.
А звезда, которую все видели в тот вечер, до сих пор светит. Её так и называют — «Эвридика». Астрономы говорят, что это обычная звезда главной последовательности, не отличающаяся от миллиарда других. Но те, кто был на концерте, знают: она зажглась именно в тот момент, когда Орфей сыграл последний аккорд.
Потому что иногда даже звёзды знают, когда нужно зажечься.
Конец