***
На Максима встреча с матерью погибшей девочки произвела удручающее впечатление. Плохо, когда люди сходят с ума, еще хуже, если при этом от их безумия страдают их же собственные дети. Выйдя на улицу, Максим пару минут простоял на крыльце, вдыхая сырой, прохладный воздух. В ушах у него все еще гремели слова чокнутой мамаши. Что она имела в виду, когда заявила, что он, Максим, сгорит, за неотомщенную душу? Неужели Пронина говорила об Ире Васиной? Этого не может быть, просто не может быть и все тут. Пронина никак не могла знать деталей того дела. Нет, конечно, шесть лет назад назойливые писаки мусолили историю Иры Васиной вдоль и поперек, и только ленивый не накропал о трагедии хоть трех строчек. Но почему Пронина сказала про неотомщенную душу ему, Максиму? За Иру ведь отомстил ее отец. Правда, он повесился в тюрьме через два года после суда. Чушь какая-то. К черту и этих чокнутых, и их чокнутые заявления. Максим мотнул головой, прогоняя идиотские мысли прочь, и, достав из кармана телефон, набрал отца погибшей девочки — Пронина Андрей Сергеевича. Договорившись о встрече, он немедленно поехал к нему в офис.
Отец девочки владел небольшой фирмой, оказывающей всевозможные услуги по ремонту и строительству. «Вы придумываете — мы строим!» — гласил яркий баннер над входом в офис в двухэтажном, но довольно новом здании с добротным ремонтом.
В кабинет директора Максима сопроводила улыбчивая, но серьезная женщина чуть за сорок, в строгом брючном костюме и больших очках. Рабочее помещение Пронина оказалось не большим, но довольно уютным — дорогие кожаные кресла, мягкие стулья, большой деревянный стол. На стене, прямо за спиной у хозяина помещения висела огромная карта Российской Федерации, чуть выше — портрет президента. На столе рядком располагалось несколько рамок с фотографиями, однако повернуты они были к Пронину и разглядеть, кто на них запечатлен, возможности не имелось.
Из-за стола навстречу Максиму поднялся высокий мужчина, в котором без труда узнавался человек со снимков из квартиры Прониной. Только выглядел он значительно старше. В светлых аккуратно зачесанных волосах уже поблескивала седина, на лбу залегли глубокие морщины, а жесткий взгляд и поджатые губы указывали на полное отсутствие мягкости в характере Пронина Андрея Сергеевича. Поздоровавшись с Максимом за руку, он велел секретарше принести им кофе.
— Я так понимаю, с матерью Сони вы уже виделись, — сняв очки и устало протерев глаза, заговорил он. Максим кивнул, — как она… впрочем, не имеет значения. Спрашивайте, — добавил Пронин сухо.
— В квартире вашей бывшей жены я заметил на фото двух одинаковых девочек. У Сони имеется сестра-близнец? — открывая блокнот, не глядя на Пронина спросил Максим. Не услышав ответа, он оторвался от собственных записей и внимательно посмотрел на Андрея Сергеевича.
— Имелась, — наконец-то отозвался Андрей Сергеевич, — Лиза покончила с собой два года назад. Сперва Лиза… теперь вот и Соня, — Пронин закрыл лицо руками и глубоко втянул воздух. Отняв руки, он украдкой смахнул крошечную слезинку.
— Я вам очень сочувствую, — Максим говорил искренне. Мужика ему и правда было жаль. Сперва погибла одна дочь, жена свихнулась, а теперь еще и вторая дочь скончалась. Он отвел глаза, сделав вид, что не замечает скупых эмоций Пронина. — Почему вы не забрали вторую дочь жить к себе после развода? Вы разве не знали, в каких условиях она находилась? — спросил Максим и поморщился. Вопрос прозвучал жестко и даже, кажется, с некоторым упреком.
Пронин со злостью посмотрел на Максима.
— Думаете, я не пытался? Думаете, я бы добровольно оставил единственного ребенка в этом бедламе? Не смейте, — Андрей Сергеевич подался вперед и заглянул Максиму прямо в лицо, отчего Максим даже слегка оторопел, — не смейте, слышите, не смейте меня осуждать! Я тысячу раз пытался забрать Соню, но она, — Пронин тяжело втянул воздух, от чего раздулись и побелели крылья его носа, — она не хотела бросать мать. Она думала, что если уйдет, то мать не выживет… да лучше б так и было, — Пронин грохнул кулаком по столу и снова закрылся ладонями. Плечи его еле заметно подрагивали. — Лучше б она сдохла, а не мои дети, — глухо выдавил Андрей Сергеевич.
Тут распахнулась дверь, и в комнату вошла секретарша — та же дама, что проводила Максима в кабинет. Увидев немую сцену, она очень тактично оставила поднос на конференц-столе и тихо вышла, мягко затворив за собою створку. Пронин отнял руки от лица. Он был бледен, а на лбу у него пульсировала надувшаяся вена. Он поднялся, но не пошел к подносу, а направился к небольшому шкафчику в углу кабинета, за стеклянными дверцами которого стояли бутылки ну прямо-таки на любой вкус и цвет. Максим, как бывший алкоголик, оценил набор. Тем временем Пронин плеснул себе в стакан из бутылки, наполнив его почти до краев и залпом, словно в стакане была вода, а не крепкий алкогольный напиток, выпил, поморщился и налил еще. Но пить не стал и, вернувшись за стол, поставил стакан возле себя.
— Вам не предлагаю, — бросил он равнодушно Максиму, — вы же при исполнении.
Максим кивнул, соглашаясь с ним. Он бы и так не стал пить. Он не пил уже четыре с половиной года, даже пиво. Даже по выходным. На алкоголь у него был возложен пожизненный запрет.
— Вы знаете, с кем могла общаться ваша дочь? Куда ходила? Какие-нибудь контакты ее друзей-приятелей? — Максим понимал, что его вопросы Пронину как серпом по сердцу, но работу-то делать нужно и тут уж, как говориться не до сантиментов.
— Контакты друзей-приятелей? — Пронин зло ухмыльнулся. Душевная боль превратила его из просто жесткого в жестокого человека, совершенно плевавшего на то, с кем и о чем он говорит. — Вы ведь сами все видели, — грубо бросил он Максиму и вдруг притих. — У меня была чудесная семья… Вы даже не представляете, какая у меня была семья… жена — преподаватель итальянского в колледже, красавица. Сейчас в это, конечно, верится с трудом, но если вы видели фото, то понимаете, о чем я. Дочери. Мы так их ждали. Когда Аня сказала, что их двое, я, если честно испугался, будто мне самому придется их рожать. А потом, когда они родились… Я узнал, что такое счастье. Знаете, настоящее такое счастье, когда ты рад только потому, что живешь именно эту жизнь и именно так, как живешь, и лучше уже не надо… — Пронин снова притих, тяжело вздохнув и продолжил, — а потом умерла теща. И Аня, она словно рехнулась после похорон. Сначала лежала, не ела не спала, только в потолок смотрела такими пустыми-пустыми глазами, как у дохлой рыбины. Я специалиста пригласил. Ей лекарств выписали. Стало лучше. Она выходить начала, посещала психиатра. Там она и встретила эту… эту тварь, — Пронин невольно сжал кулаки, но потом, опомнившись, взялся за стакан и опять осушил его залпом. — Сперва Аня просто читала книги про Бога. Потом стала ходить в храм. Молиться начала. В хор записалась. Я сначала обрадовался, думал, что кризис прошел. Ну а то, что она в религию окунулась, так на здоровье, лишь бы овощем бездушным не сидела в четырех стенах. А потом я как-то упустил, когда все это приобрело нездоровый характер. Фирма много сил стала тянуть, я тогда пошел на расширение… для них старался, для моих девочек… В общем, в какой-то момент она и Лизу с Соней начала с собой в храм брать… Дальше — больше. Закончилось все тем, что она остригла их и выбросила всю одежду, заставив ходить в каких-то балахонах. Лизонька — она родилась второй после Сонюшки — не выдержала и ушла навсегда от нас. Я тогда чуть не прибил Аню, а она меня выгнала. Сказала, что я отступник веры и жить со мной она не может… я хотел забрать Соню. Сначала она ни в какую не соглашалась, боялась, что мать без нее пропадет совсем. А потом, с месяц назад, согласилась. Я тут же квартиру купил побольше, двухкомнатную, чтоб у девочки свое пространство было, о школе договорился… А неделю назад Соня позвонила мне, счастливая такая, и сказала, мол, папуля, я знаю, как маме помочь. Она станет такой, как была, и мы все вместе опять жить будем… Я спросил, конечно, что это за средство такое волшебное, что из психички обратно в нормального человека возвращает, но Соня заявила, что не может пока рассказать, боится, что не получится. А потом ее на кладбище нашли, так же, как и Лизу, — Пронин прикрыл глаза. — Не было у Сони никаких контактов и быть не могло. Она в школу только ходила да в храм с матерью. Мать ей все запрещала. Я Соне единственное, что телефон купил, чтоб хоть как-то общаться с ней, а Ане запретил его забирать, пригрозил судом даже… Я знал, что Соне тяжело было с сумасшедшей матерью. И в школе ее из-за матери гнобили, а она все твердила, что ничего, терпимо. А потом вообще повеселела, сказала, что все скоро наладится. Я-то думал, что из-за переезда, а она вон что… почему Соня мне не позвонила? Она ведь могла… — мужчина тяжело вздохнул и повертел пустой стакан в руке.
— Мы телефон при девочке не обнаружили, — тихо заметил Максим, делая пометку в блокноте — «найти телефон».
— Он должен был быть при ней. Соня с ним не расставалась. Боялась, что мать выбросит. Если при ней телефона не было, тогда… я даже понятия не имею, где он может быть… — Пронин потянулся к одному из фото и грустно уставился на него. — Была полная счастливая семья, а теперь… теперь никого… — прошептал он, — Лиза ведь тоже… — тут он запнулся и, вздохнув, добавил, — Лиза тоже на кладбище это сделала. Назло матери на могиле тещи. Я тогда, знаете, подумал, что сейчас Аня очнется, придет в себя, но нет, стало только хуже.
— Правильно ли я понимаю, — заявление Пронина о сестре девушке его крайне озадачило, — два года назад ваша вторая дочь тоже на кладбище свела счеты с жизнью?
Пронин лишь кивнул в ответ, все еще не отрываясь от фотографии в рамке.
— Как звали вашу тещу? — аккуратно спросил Максим, подозревая, что уже знает ответ. Пронин удивленно поднял на него глаза.
— Елизавета Павловна, — растерянно отозвался он, — какое это имеет значение?
— Может, и никакого, — пробормотал Максим, делая сразу две пометки в блокноте. — Скажите, а кого вы имели в виду, когда сказали, что ваша жена встретила эту тварь? — припомнив детали, уточнил Максим.
— Аркадия Ильинична, фамилия я не знаю. Она вроде при храме служила кем-то. Именно она и подсадила Аню на религию, — отозвался Пронин, — Аня о ней почти ничего не говорила, но несколько раз я встречал эту старую кошелку у нас дома, а когда Лиза погибла Аня перестала ее упоминать.
Максим так на всякий случай записал все что знал Пронин о знакомой его жены и откланялся.
От Пронина он двинулся в отдел. Нужно было уточнить про телефон, точно ли его не обнаружили при погибшей девушке, и поискать дело о самоубийстве Лизы Прониной.
Битых два часа Максим лазил по архиву, пока не наткнулся на дело о смерти первой девочки из семьи Прониных в отделе… краж. Глянув на фамилию следователя, Максим тут же понял, почему дело оказалось именно здесь. Вел его Пенатов Анатолий Семенович, вышедший на пенсию как раз-таки два года назад. Максиму не в чем было винить Пенатова. Тому уже давно прогулы на кладбище ставили, хорошо, что дело вообще нашлось.
Однако погрузиться в скупые сведения по делу не удалось. Зазвонил телефон. Звонившим оказался, как ни странно, сторож Александр, внезапно сообщивший, что в комнате Сони Прониной он обнаружил телефон и блокнот. Максим немедленно пригласил его в отдел и, захватив с собой папку с делом о самоубийстве Прониной Лизы, отправился выписывать пропуск.
— Как вы это обнаружили? — уже через двадцать минут спрашивал Максим у сторожа.
— После вашего скоропостижного ухода из квартиры Анны Прониной, — с некоторой иронией в голосе заявил сторож, — мне пришлось вызывать бригаду. Психиатрическую. Пока ожидал помощь, вышел в соседнюю комнату, присел на кровать, а из-под нее вывалилась коробка. Все. Как только приехали врачи, я вам позвонил.
— Понятно, — кивнул Максим и, заполнив протокол изъятия вещественного доказательства, пододвинул его сторожу для ознакомления и подписи. — Благодарю за содействие следствию и больше не задерживаю, — добавил он, убирая протокол в папку, — на выходе сдайте, пожалуйста, пропуск дежурному. В следующий раз если вывалится вещдок, не нужно его хватать самостоятельно, дождитесь следственной группы, — сухо добавил он.
Сторож кивнул и удалился восвояси.
Телефон девочки Максим сразу же отдал на экспертизу в технический отдел. Молодой айтишник Валера мог взломать, по его словам, даже базы Пентагона, а уж мобилку какой-то «малявки» так и вообще, что два пальца… в общем, с непринужденной легкостью. С блокнотом вышло еще проще, после проверки на отпечатки, которые принадлежали только бывшей хозяйке, Максим принялся с вниманием его листать. Это оказался дневник. Записи в нем были в виде заметок. Жизнь девушки состояла из бесконечных молитв и посещений храма, никаких упоминаний о друзьях-подругах и увлечениях. Однако в середине крайне мрачного повествования появляется кое-что любопытное. Девушка свела знакомство с неким «светлым Ангелом», который «обещает помочь маме вернуть Лизу и все снова будет, как раньше». Очень жаль, что девушка не назвала в своем дневнике имя, фамилию и паспортные данные этого самого «Ангела». Имелось лишь общее описание, да указание на то, что «Ангела» этого Соня Пронина встретила там, «где много мертвых». А где у нас много мертвых? Разве что в морге или же…на кладбище. Дальше Соня описывала свои чувства к «Ангелу»: «…мой сильный и такой умный Ангел, любит меня всем сердцем… Мы видимся каждый день…Стоит только заглянуть в храм и вот мы уже рядышком…Ангел обязательно вернет Лизу, и маму, в следующее полнолуние…точно все получится…и все мы будем вместе, как раньше…Я не испугаюсь, я приду на этот раз и сделаю все как надо» Максим захлопнул тетрадь, сложил ее в полиэтиленовый пакет и, схватив со стула куртку, пулей выскочил из кабинета.
***
— Мне нужен Смолянинов Александр Евгеньевич, — обратился Максим к чистенькой маленькой старушке, сидящей в церковной лавке за прилавком.
— А вам он по какому вопросу? — живо поинтересовалась она, с любопытством разглядывая Максима. Максим предъявил удостоверение.
— Я из полиции, — добавил он.
— Ой, это вы из-за покойницы, что ли, пришли? — еще больше оживилась бабуля, — ужас какой, это ж надо! На святой земле, и такой грех! Ай-ай-ай-ай, — запричитала она, выбираясь из-за прилавка, — пойдемте, я вас к нему отведу, — запирая лавку, позвала бабуля. — А это правда, что кишки по елкам ейные развесили? Ой, страх какой, вот что ж за нехристь-то, а? — проворно семеня рядом, хитро зыркнула старушка на Максим в надежде на то, что он даст ей новую пищу для сплетен. Однако Максим хранил прямо-таки гробовое молчание. Бабулька разочаровано поджала губы, но больше ничего выпытать у Максима не пыталась.
У самых кладбищенских ворот она остановилась около одноэтажного строения с треугольной крышей. На двери рукой какого-то шутника на месте часов работы был повешен листок с распечатанной на принтере надписью — «Живой уголок». Старушка, нисколько не смущенная совершенно неподходящим в таком месте как кладбище, черным юмором, поднялась по ступеням к двери.
— Александр Евгеньевич! — аккуратно постучалась бабуля, — Александр Евгеньевич! — снова позвала она, но дверь уже распахнулась, — доброго денечка, к тебе тут из милиции пришли. Из-за покойницы, наверное, — заискивающе улыбаясь, сообщила старушка вышедшему сторожу.
Максим кивнул сторожу из-за спины бабульки. Тот в свою очередь распахнул дверь пошире, жестом приглашая его внутрь. Обогнув старушку Максим, вошел.
— Благодарю, Нина Александровна, — вежливо кивнул старушке сторож, та недовольно поморщилась, но несолоно хлебавши поковыляла обратно в лавку.
— Прошу вас, присаживайтесь, — Смолянинов указал в сторону стола, стоявшего посреди просторной комнаты, явно служившей и спальней, и кухней, и гостиной одновременно. — Кофе будете? — спросил он у Максима, кивая на булькающую кофеварку. Максим отказываться не стал. Во-первых, потому что и правда хотел кофе. А во-вторых, на одном из психологических тренингов, которыми сильно увлекался подполковник Кристовец, один из последователей товарища Фрейда, совсем еще сопливый юнец авторитетно верещал о методах эффективного расположения к себе собеседника. С человеком нужно согласиться не менее трех раз и тогда к вам автоматически будут испытывать симпатию. Не то чтобы Максим верил в эти психологические штучки, но раз уж появилась возможность, не грех ведь испробовать эту уловку. А вдруг сработает, и этот сторож возьмет, да и выложит Максиму все как на духу.
Получив дымящуюся кружку очень ароматного напитка, Максим, невольно обратил внимание на надпись на чашке — «Александр всегда прав». Однако же, и самомнение у этого мужика. С таким самомнением ему бы в депутаты податься, а не кладбище сторожить.
— Уточните мне некоторые детали, — доставая блокнот, заявил Максим и не дожидаясь согласия сторожа тут же перешел к уточнению этих самых деталей. — В котором часу вы совершаете обход территории? — спросил он и сделав глоток кофе, поставил чашку на стол, повернув ее так, чтобы нахальная надпись не мозолила глаза. А кофе-то у этого сторожа, оказался очень даже приятным, не чета тому пойлу, что варилось в его отделе.
— Обход я делаю дважды в сутки — утром и вечером. Вечером в двадцать ноль-ноль обхожу территорию, потом запираю ворота. В шесть ноль-ноль утра ворота отпираю, потом в шесть тридцать опять обход. Ночью не выхожу, если на вверенной территории все спокойно. Между могилами по темноте бродить мало приятного — глазом на оградку напороться раз плюнуть, и все — здравствуй, апостол Петр, — ответил Смолянинов, в свою очередь отпивая из чашки с другой не менее дерзкой надписью — «Господь вас простит, наша же задача устроить эту встречу как можно быстрее».
— Понятно, — кивнул Максим, помечая время в своем блокноте. — Кто еще был на территории храма вчера?
— Я, Отец Михаил, Матвей — звонарь. Это он тело обнаружил, а еще вот Аркадия Ильинична вчера оставалась. Она у нас заведует церковной лавкой и иногда, когда с товаром припозднится ночует в ней же.
— Значит Аркадия Ильинична, — появилась в блокноте Максима очередная пометка. Он уже слышал это имя сегодня, кажется, так звали ту даму, что приобщила Пронину к религии. Имя редкое, не спутаешь и нарочно не придумаешь. Максим поставил знак вопроса у имени заведующей лавкой. — На кладбище имеется другой вход или же только через ворота? — уточнил Максим еще одну деталь.
— Естественно, имеется, — хмыкнув, кивнул сторож, — в заборе прутья выломали, там, бывает, народ и ходит. Так ближе, чем в обход через церковь. Мы, конечно, пытались ее залатать, да ведь народ у нас упертый, они скорее подкоп сделают под забор и по-пластунски поползут, чем культурно через ворота станут ходить.
— Правильно ли я понимаю, что на кладбище может попасть любой посторонний, в любое время и остаться не замеченным? — поднял Максим на сторожа внимательный взгляд.
— Очевидно, — спокойно посмотрев на Максима в ответ, отозвался сторож. А взгляд у этого оберегателя покоя покойных был крайне неприятным — пронзительный и тяжелый, слегка надменный и будто бы даже насмешливый, даже с некоторой издевкой что ли.
— Значит, точно установить, кто и когда мог пробраться на кладбище, возможности нет? — уточнял дальше Максим, чувствуя себя каким-то питекантропом с умственной отсталостью.
— Очевидно, — все так же преисполненный несгибаемым спокойствием кивнул сторож. У Максима аж глаз задергался.
— Насколько я понимаю, но ваши прямые обязанности как раз-таки и включают в себя не допускать нежелательных визитеров в неустановленные часы на охраняемую территорию, — едко добавил он, сверля сторожа взглядом.
— Все верно, — все так же спокойно отозвался кладбищенский охранник, — поэтому, — тут Смолянинов потянулся к лежащему перед ним ноутбуку, — у меня над дырой в заборе камера установлена. Простенькая, конечно, но с поставленной задачей справляется отлично, — перед Максимом развернулась панорама кладбища в режиме онлайн. — Признаться, это лучшее решение в моей жизни. Нет надобности круглосуточно сидеть у дыры и караулить разные примитивные формы жизни, решившие посетить погост ночью с целью приобретения острых впечатлений или же специфического жизненного опыта, — чуть улыбнувшись заявил сторож.
— Однако, — растерянно протянул Максим. А этот фрукт оказывается не так уж и прост, как хочет казаться. Надо же — наставил на кладбище камер, чтоб лишний раз ножки не утруждать. — Камера у вас одна? — поинтересовался Максим, изучая вид погоста через монитор.
— Четыре, — отозвался Смолянинов и отобразил еще две картинки.
— А записи имеются? — деловито поинтересовался Максим.
— Естественно, — безмятежно отозвался сторож, — вот только нет там совершенно ничего. Я уже просмотрел их, и не по одному разу. Место, где нашли Соню — центр кладбища, там камер нет, а через лаз никто не проходил. Но вам я, конечно же их все отправлю. Оставьте мне свою почту, я пришлю копии.
— Спасибо, — пробормотал Максим, совершенно не ожидавший от простого кладбищенского сторожа такого серьезного подхода к рабочему процессу. Ишь ты, и камеры тут у него, и записи. А все-таки не симпатичный товарищ. Надо бы его пробить по базам, может, всплывет что-нибудь пикантное из его прошлого. — Скажите еще вот что… погибшая девушка часто посещала с матерью храм, наверняка же вы ее тоже встречали. С кем она контактировала, в чьей компании бывала? Приходила ли одна или только с матерью? Может, рядом с ней кто-нибудь крутился? — переводя взгляд на сторожа, спросил Максим, пристально вглядываясь в его лицо.
— Да Соня из храма разве что на ночь уходила, — вздохнул Смолянинов, — наверное, домой ее не особо тянуло. По понятным причинам, — добавил он, намекая на их встречу у Прониной. — Со мной она, например часто общалась. Только вот думать всякие пакости по этому поводу не надо, — отмахнулся сторож, заметив, как Максим весь подобрался. — Жаль мне было девчонку. Жизнь у нее не сахар… была. Мать ведь совсем рехнулась, все лбом молитвы отбивала, непонятно какие грехи замаливая. Если судить по ее рвению, то нацисты меньше нагрешили, чем эта Пронина. А девчонку я чаем поил, кормил, фрукты ей покупал, конфеты. Вот еще, — тут сторож открыл ящик стола и достал обычный альбом для рисования, — рисовала она очень красиво. Вот я ей и купил краски, карандаши, кисточки. Она это все тут держала, боялась, что мать найдет и выбросит. С матерью пытался разговаривать, даже отца Михаила к этой беседе привлек, да только хуже получилось — она избила Соню до кровавых соплей. А кроме меня Соня еще со звонарем нашим — тем, что ее нашел — болтала иногда, да вот еще с Аркадией Ильиничной, заведующей лавкой, —сторож говорил совершенно спокойно и уверенно, не давая и малейшего повода усомниться в его кристальной честности. А значит либо он психопат и мастерски контролирует себя, либо и впрямь нечего ему скрывать и намеренья его в отношении девушки чисты, как слезы младенца Христа.
— А мать вчера присутствовала в храме? — Максим совершенно внезапно подумал о том, что мать, проводившая дни напролет в моленьях, вчера, когда он к ней пришел, почему-то оказалась дома, да еще и в компании этого загадочного субъекта, выражающего психичке соболезнования.
Смолянинов покачал головой.
— Не видел. И это, знаете ли, совершенно не типично для нее. Она ведь обычно у ворот первая стоит, только открою, а она уж к храму бегом бежит, будто за ночь успела грехами обрасти. И в дождь, и в снег, и в зной, она всегда тут. Однажды ногу сломала и все равно на костылях приковыляла. Фанатичка, одним словом, — поморщился Смолянинов.
— Не очень-то вы о ней лестно отзываетесь, — как бы невзначай заметил Максим и снова пристально посмотрел на оберегателя покоя покойных. Кажется, вот она, тоненькая ниточка к его эмоциональному заслону.
— Всего в меру должно быть, — слегка нахмурившись, пожал плечами сторож. — Она же девушку истязала, а мне жаль было ее. Вот я и не питаю светлых чувств к Анне Владимировне.
— Жалостливый вы, однако, какой, — в очередной раз попытался Максим поддеть сторожа. Что-то ты, голубчик, да скрываешь. Девушку ему жалко, ага. Знаем мы таких жалетелей. После таких вот персонажей одни приличные люди в тюрьме вешаются, а другие в запой уходят. — А вы всех детей, что в храм ходят, так жалеете? — с нажимом на последнее слово спросил Максим, прямо-таки сверля сторожа взглядом.
— Нет, — вежливо отозвался Смолянинов, — других обездоленных детей, разве что кроме Аленки, я больше и не знаю. А Соню Пронину тут все жалели, не только я один, — спокойно добавил он.
— Кто такая Аленка? — тут же заинтересовался Максим.
— Кряжевская Алена Ивановна две тысячи шестого года рождения. Послушница-сирота при храме, к постригу готовится, — все так же спокойно пояснил сторож.
— Значит, еще одна обездоленная, которую вы тоже, безусловно, жалеете? — уточнил Максим, недобро улыбаясь, — как-то многовато вокруг вас обездоленных девочек, вам не кажется? — нарочно поддразнивал сторожа Максим. — Неожиданно, знаете ли, встретить в «живом уголке» кладбища настолько доброго самаритянина, — ему очень хотелось, чтоб этот скользкий тип показал истинное лицо. Ну не верилось Максиму, что кто-то может вот так, совершенно бескорыстно и безвозмездно жалеть кого бы то ни было. Может, конечно, ему просто уже везде мерещатся мерзкие педофилы, а может, срабатывает полицейская чуйка на проходимцев, отточенная опытом. В любом случае вывести сторожа на чистую воду очень хотелось. Так хотелось, что аж ладони чесались.
— Жалею конечно. У меня ведь есть и сердце, и душа, — все так же раздражающе спокойно отозвался «живой уголок», — а вы бы не жалели, хотите сказать? — внезапно спросил сторож у Максима, вставая и наливая себе новую порцию ароматного кофе. — Вам подлить? — такая вежливость совсем выбила Максима из равновесия, и он кивнул, даже не успев подумать.
— После обнаружения тела вы к нему подходили? — сменил тему Максим. Конечно же он отлично знал, что у могилы были следы только жертвы, но подловить сторожа хоть на чем-то попыток не оставлял. Этот преисполненный благородством и спокойствием субъект несказанно раздражал. Неторопливая тягучая речь сторожа, его ответы, слишком взвешенные и аккуратные, расслабленная поза, выводило из себя буквально все, плоть до седых волосков в аккуратной бороде.
— Нет, — отозвался сторож. — Не увидел необходимости. И так было очевидно, что девушка мертва.
— И каким же это образом вам стало очевидно? Телепатически? — снова поддел сторожа Максим.
— Догадался, — ответил тот, ставя перед Максимом кружку с новой порцией отменного кофе и пододвигая к нему полупустую вазочку с пряниками, — обильная кровопотеря, неестественная поза, ну и торчащие из сонной артерии ножницы прозрачно намекнули, что Соне медицинская помощь уже не требуется.
— Так спокойно рассуждаете, прямо как профессионал, — вкрадчиво заметил Максим.
— Не понимаю в чем вы пытаетесь меня уличить, — отозвался сторож, задумчиво крутя чашку в руке, — девушку мне безусловно жаль. Страшная смерть в таком молодом возрасте, но, как говориться на все воля Божья и случившегося вспять не обернуть. Не лить же теперь слезы денно и ночно. Соню Пронину к жизни это точно не вернет.
— Тело обнаружил Матвей Тесаков? — проигнорировал Максим пылкий пассаж сторожа. — Он у вас тут служит звонарем. Могу я с ним побеседовать?
— Нет, — ответил Александр. — Матвеюшка у нас тонкой душевной организации, к трупам не привыкший. Слег с нервным срывом, и уже сутки и носа не кажет в храме, — ухмыльнулся криво сторож.
— Понятно, — кивнул Максим, делая пометку о том, что допрашивать звонаря придется отдельно.
— Видели кого-нибудь подозрительного возле кладбища или на нем? Может, крутился кто-то из так называемых примитивных форм жизни, или просто какая-нибудь мутная личность интересовалась могилами? — Максим внимательно посмотрел на сторожа.
— Иногда заглядывают, конечно, некоторые недоразвитые субъекты, но очень быстро понимают ошибочность своего решения и больше не возвращаются, — хмыкнул Смолянинов, — из регулярных только примитивная форма жизни — блогеры. М-да, потерянное поколение, конечно. Раньше сатанисты бегали по кладбищу, так те хоть из романтических побуждений, в связи с острой тягой к загробному миру. У ребят по крайней мере фантазия имелась. Ритуалы они организовывали с плясками да песнями. Красиво и эффектно. А блогеры что? Вообще ни разу не ясно, какие цели преследуют, кривляются только, как мартышки в зоопарке, и все, — пожал плечами сторож.
— Сатанисты? Ритуалы? — вдруг заинтересовался Максим, вспомнив что в семье Прониных в наличие уже два детских трупа, да еще и одинаково ушедших из жизни. Как бы ему не нравилась версия о стороже-педофиле-маньяке, а все-таки рассмотреть нужно и другие варианты.
— Да уж… были схватки боевые, — чуть ли не с ностальгией улыбнулся Смолянинов, — однако совершенно очевидно, что девушка погибла не от рук поклонников Нечистого, — буднично заметил сторож, будто рассуждал о погоде и курсе валют.
— Очевидно? — вскинулся Максим, — из чего же вам это опять очевидно, позвольте узнать? — холодно уточнил он. Сторож казался слишком самоуверенным. Еще и эти его выводы, появившиеся словно из воздуха. Да чтоб его сто раз подняло и сто один ухнуло с этими его «очевидно». Ох и темнит же этот самоуверенный хранитель покоя покойных!
— Мне это очевидно, потому что представления сатанистов, как правило, сопровождаются ритуальными предметами и определенными действиями. Возле тела Сони никаких предметов не было, это раз, а два, — тут сторож многозначительно кивнул в сторону ноутбука, — если б там устроили жертвоприношение, я бы об этом знал. Девушка добровольно пришла на кладбище и, скорее всего, с человеком, которого знала и которому доверяла, с тем, кто для нее являлся авторитетом. А значит, это убийство мотивом имеет личный интерес. Очевидно,— словно издеваясь, с нажимом на это слово заметил сторож, — именно такого человека и следует искать, — выдал он, откидываясь на стуле и вытягивая могучие длинные ноги.
— Значит, вы утверждаете, что искать нужно того, кому девушка доверяла? — в притворной задумчивости отозвался Максим, — например, некоего субъекта мужского пола, значительно старше девушки и угощающего сладостями, тем самым втираясь к ней в доверие? Может, например…вас? — издевательски заявил Максим и опять прожег сторожа подозрительным взглядом. Тот же ни капельки не смутился, а в его лице не дрогнул ни единый мускул. Ну точно психопат.
— Например, я, — неожиданно кивнул сторож. — Только это не я, — опять своим раздражающе-спокойным тоном добавил он.
— Не поверите, — едко хохотнул Максим, — но все преступники именно так и говорят. А по тюрьмам у нас так и вовсе сплошь невинные и кристально честные люди сидят. Но, — тут он нагнулся вперед, опершись локтями о колени, — как-то уж очень странно выходит. Вы и доверие у жертвы вызывали, и наверняка были для нее неким авторитетом, и возможность у вас кстати имелась. Опять же, знаете, где камеры и как их обойти. Место выбрано очень удобное — в слепой зоне. Кстати, а ведь камеры у вас только по периметру ограды установлены, а на самом кладбище отсутствуют, не так ли, господин Смолянинов? — наседал Максим, очень стараясь вывести сторожа из себя. А ну как он сейчас рассвирепеет и сболтнет чего-нибудь такого, чего лучше не озвучивать правоохранительным органам?
— В ваших рассуждениях, очевидно, имеется логика, — опять это чертово слово. Максим чуть ли зубами не заскрежетал от бессильной злости, — да только это не я. У меня мотива нет, — пожал плечами мистер «очевидно». — Разве только если я маньяк и люблю резать невинных девочек после ужина в четверг, на полнолуние и в ретроградную Венеру, — хмыкнул сторож, — правда и алиби на время смерти Сони у меня тоже нет. Проживаю я ввиду жизненных обстоятельств на территории храма прямо в этой сторожке. Никто меня вчера не видел и подтвердить мое присутствие в данном помещении не может. Но к убитой я и пальцем не прикасался, — уверенно заявил сторож.
Максим, смотрел на него слегка, прищурившись. А ведь он даже не сомневается, что Пронина убита, хотя в предварительном заключении криминалиста указана вероятная причина смерти — самоубийство. Нет, виновные так себя не ведут. Хоть Максиму и хотелось прижать хвост этому раздражающему субъекту, но внутренний его голос, опиравшийся на жизненный опыт и здравый смысл, говорил, что сторож не смотря на свою загадочность, все-таки в смерти этой девушки не виновен. Чтоб его сто раз подняло и сто один ухнуло! И где теперь искать этого таинственного авторитета девчонки, которая никуда не ходила и ни с кем, кроме как с фанатичкой-матерью, замечена не была? Имеется правда еще Аркадия Ильинична, но одна ли и таже это Аркадия Ильинична? Была ли она знакома и с матерью, и с дочерью? Черт, черт, черт. Может в школу наведаться? Вдруг там обнаружится кто-нибудь слыхавший об этом чертовом «Ангеле». А за сторожем еще понаблюдаем, алиби-то у него, как он сам же и подметил нет.
— Я вас услышал, — кивнул сторожу Максим, поднимаясь со стула, — до встречи, — с нажимом заявил он и двинулся к выходу, однако уже на пороге притормозил, будто что-то вспомнив и обернулся.
— Почему вы сложили с себя сан? В нашей с вами приватной беседе вы указали, что в прошлом были священником. И что же случилось? Разочаровались во Всевышнем? — несколько ехидно спросил он, вглядываясь в лицо Смолянинова.
— Во Всевышнем я не разочаровался, на все воля Божья, — все так же убийственно спокойно отозвался сторож, выдерживая взгляд Максима, — просто понял, что больше не могу нести веру людям.
На это Максиму уже нечего было сказать. Он поспешил удалиться, с гордо поднятой головой, но с глубоким чувством неудовлетворенности от этой беседы.
***
Невзрачная шильда на фасаде такого же невзрачного здания ненавязчиво указывала, что именно тут расположено образовательное учреждение — КСОШ №2. Максим бодренько взбежал по серым ступеням и дернул за металлическую ручку. Дверь в школу оказалась заперта на магнитный замок, а попасть внутрь можно было, только по звонку на пост охраны. Он нетерпеливо надавил на кнопку, все еще пребывая в скверном расположении духа, от недавней беседы с кладбищенским сторожем. Этот мистер очевидность со своей спокойной непринужденностью и рассудительными версиями наглухо засел в мозгу у Максима. И Максим злился. Сильно злился. Поэтому и давил на несчастную кнопку с яростным остервенением, пока скрипучий, хриплый голос хмуро не поинтересовался, к кому и по какому вопросу так торопится Максим. Максим продемонстрировал глазку, установленной у звонка камеры, удостоверение, и тяжелая железная дверь наконец соизволила пропустить его в цитадель знаний.
Из-за высокой белой конторки поднялся седой и очень полный мужчина со следами стойкой алкогольной зависимости на потном, красноватом лице, с начисто отсутствующими передними зубами. Облаченный в форму охранника, да еще и с фирменным бейджем на груди, словно медаль, болтавшемся на засаленном кармане униформы, мужчина гордо являл собою представительство некой охранной фирмы. Однако выглядел он настолько несерьезно, что в голову невольно лезли сомнения в способности этого доблестного стража безопасности спасти хоть кого-будь в чрезвычайной ситуации. Скорее всего первым же делом он получит или инфаркт, или инсульт и тут же выйдет из строя, так сказать, путем естественного отбора.
— Мне нужно попасть к директору, — коротко сообщил Максим охраннику.
— Машка, — гаркнул тот куда-то себе за спину, — проводь гражданина полицейского до Францавны, — важно скомандовал краснолицый страж невидимой Машке. — Один момент, — это уже было адресовано Максиму, да еще и сдобрено приветливой беззубо-ласковой улыбкой, — ща все будет в лучшем виде, гражданин начальник, — по-приятельски подмигивая, добавила безопасность, так будто они с Максимом являлись друг дружке товарищами. — Машка, давай шевели поршнями, тут люди уважаемые стоят и ждут, пока ты там растелишься, — демонстрировал Максиму свою значимость охранник.
Наконец из-за его широченной спины охранника выплыла, та самая Машка, которую отрядили Максиму в сопровождающие. Женщина таких же, как и охранник необъятных размеров и трудно определяемого возраста, но в чистеньком форменном халате и с аккуратно убранными плохо прокрашенными волосами.
— Пойдемте, — вежливо улыбнувшись, пригласила она. Коротко пискнул турникет, пропуская внутрь школы «уважаемого человека», и они вдвоем с Машкой, вернее, если верить бейджу на гигантском бюсте, с Марией Юрьевной, двинулись вверх по лестнице. Приемная директора школы располагалась на втором этаже. За столом в приемной директора обнаружилась чрезмерно строгая дама, не иначе, как с Бабой-Ягой состоявшая в родстве. Массивная прямоугольная челюсть, лицо с остро очерченными скулами, тонкие, плотно сжатые губки, большой крючковатый нос и маленькие злобные глазки, метающие на вошедших прямо-таки целые пучки искр. Баба-Яга лишь мельком взглянула на удостоверение Максима и тут же скрылась за большими деревянными дверями с золоченой табличкой «Директор КСОШ №2 Берия Людмила Францевна». Спустя минуту Яга вернулась и молча распахнула дверь, пропуская Максима в кабинет.
— Лейтенант Холмогоров, — представился Максим еще одной суровой даме, сидящей за большим черным столом в большом черном, кожаном кресле. Дама была облачена в идеальный, без единого залома и складочки костюм, на носу у нее сидели слегка приспущенные очки в золотистой оправе с узенькими стеклами, а волосы были убраны в тугой пучок. Настолько тугой что глаза и брови дамы кажется застыли в вечном удивлении. К лацкану идеального пиджака была прикреплена брошь в виде российского флага.
— Берия Людмила Францевна, — сухо отозвалась дама, слегка приподняв глаза над очками, — чем обязаны визиту органов? — крайне нелюбезно осведомилась она, сверля Максима тяжелым взглядом.
— А вы разве не в курсе? — без приглашения усаживаясь напротив дамы, вскинул брови Максим с небрежной издевкой. Уж больно эта дама походила на его, Максима, классную руководительницу, которую не то, что к детям, даже к заключенным строго режима подпускать не стоило. Именно такая вот любительница методов пресловутого Макаренко[1] нанесла Максиму Холмогорову большую часть психологических травм. А у этой к тому же еще и фамилия была, прямо как у главного советского палача. Говорящая, однако фамилия и очень подходящая работнику сферы образования. — У вас ученица умерла, не слышали разве? Софья Пронина, — все также нахально, заявил Максим директрисе.
— Да. Я в курсе, — директриса прямо-таки источала морозную свежесть, — неблагополучная девочка из неблагополучной семьи, — добавила она, поморщившись.
— Почему из неблагополучной? — невинно поинтересовался Максим, любуясь, как с директрисы медленно стекает ее непроницаемая маска и на лице отчетливо проступают брезгливость и злость. — Родители не пьющие, мать храм посещала, дочь контролировала, — подливал маслица в огонь Максим, не преминув еще и улыбнуться.
— Молодой человек, — процедила директриса, — вы прежде, чем выводы делать какие бы то ни было, сперва с матерью побеседовали бы, с той самой, которая в храм ходит, — резко отчеканила директриса. — Эта женщина с вашего позволения, сумасшедшая. Ударилась в религию, дочь держала в черном теле. Мы сигнализировали в службу опеки, и в инспекцию по делам несовершеннолетних, и в отдел образования. Уже начали сбор необходимых документов по изъятию ребенка из семьи, соседей опрашивали, обследовали жилищные условия несовершеннолетней…
— Погодите, — грубо прервал злобный поток Максим, морщась от изобилия официальных формулировок, — я беседовал с отцом Софьи Прониной. Вполне себе вменяемый человек, собирался забрать дочь к себе под постоянную опеку. Так в чем неблагополучие-то, и куда вы там собирали документы, если имеется в наличии еще один живой и вменяемый опекун?
— Нам виднее, — отрезала директриса, чуть ли не просверлив взглядом дыру в Максиме, — а вам, молодой человек…
— Лейтенант Холмогоров, — снова грубо прервал директрису Максим.
— Лейтенант. Холмогоров, — не без презрения повторила директриса, — следует побеседовать с классным руководителем Софьи Прониной, а уж потом утверждать о чьей бы то ни было вменяемости. Как я уже сказала — девочка была неблагополучной. И переезд к отцу никак бы ситуацию не исправил. Совершенно неудивительно, что Софья Пронина закончила так, как она закончила. Зоя Аркадьевна вас проводит к классному руководителю, — с этими словами директриса поднялась и вышла в приемную. — Зоя Аркадьевна, сопроводите молодого человека к Верещагиной, пусть пообщаются.
— Лейтенанта Холмогорова, — опять поправил даму Максим, выходя из ее кабинета. — Не прощаюсь, — добавил он с холодной улыбкой.
В сопровождении Бабы-Яги Максим поднялся уже на третий этаж.
— Дождитесь звонка, — буркнула Зоя Аркадьевна, — срывать образовательный процесс недопустимо, — добавила она и утопала восвояси.
Оставшись в одиночестве, Максим оперся бедром о подоконник и принялся изучать окружавший его интерьер. Светло-желтая стена, сплошь увешанная разнообразными плакатами, пестрела всевозможной «полезной» информацией. Однако Максима заинтересовала доска почета — «Ими гордится школа». В самом углу этой доски внезапно обнаружились две фотографии совершенно одинаковых на первый взгляд улыбающихся девочек лет десяти, а под фото — подписи — Софья Пронина 4 «В» и Елизавета Пронина 4 «В». Здоровый, розовощекий, счастливый ребенок с открытой улыбкой и умилительными ямочками на щеках со снимка никак не вязался с телом, что сейчас лежало в морге. Не нужно быть экспертом, чтобы определить у погибшей на кладбище девушке крайнюю форму истощения, как пищевого, так и психического. Максим потер лицо руками и отвернулся. Смотреть на это было не то бы неприятно, а скорее тяжко. Наконец раздался звонок. Мгновенно захлопали двери кабинетов, а в коридор хлынул поток детей. Стало шумно и весело. Максим дождался, пока последний ученик выйдет из нужного ему кабинета, и зашел сам.
Сидевшая за столом учительница что-то набирала в стареньком компьютере. Присутствие Максима осталось для нее незамеченным, поэтому он прямиком направился к столу. Пока шел, разглядывал учительницу. Она очень отличалась от двух ранее встреченных им дам. Это была круглолицая, пухленькая и довольно молодая женщина. Лет тридцати не больше, с копной светлых завитых волос, в яркой кофте с бабочками и, судя по собравшимся вокруг ее глаз «гусиным лапкам» отъявленная хохотушка.
— Добрый день, — поздоровался Максим и уже было полез за удостоверением, как учительница его опередила.
— Ой, вы, наверно, папа Прокопенко. Садитесь, пожалуйста, — указала она на первую парту перед собой, — мальчик у вас чудо какой замечательный, — не дав Максиму вставить и слова, с ходу затараторила она, — произношение у него великолепное, память — просто сказка, но беда с поведением. Нам бы чуточку дисциплинки, вот самую малость, и цены б ему не было на уроках! Я бы его даже на олимпиаду школьную отправила по английскому языку, — вздохнула учительница, — вот только дисциплина...
— Я из полиции, — нехотя перебил Максим учительницу, смущенно улыбнувшись, — лейтенант Холмогоров. Я насчет Софьи Прониной.
— Ой, — встрепенулась учительница и прикрыла рот пухлой ладошкой. Тут в проем просунулась всклоченная рыжая голова и звонко крикнула, — Наталья Григорьина, а Валютин опять меня дразнит!
— А ну кыш! — прикрикнула учительница, выглядывая из-за Максима, чтобы рассмотреть жалобщика, — а Валютину скажи, что я сейчас сама его дразнить начну! И дверь закрой за собой, — крикнула она вдогонку рыжей голове, мгновенно скрывшейся за створкой. — Хулиганье, — ласково протянула она и, снова посмотрев на Максима, опять сникла. — Соня, да, — покачала она головой, — бедная, бедная Сонечка, несчастный ребенок с тяжелой судьбой. Уж сколько я за нее билась… а оно вон как… ее же отец вот-вот на днях должен был забрать к себе, мы и документы уже готовили на выбытие. А тут на тебе, — глаза Натальи Григорьевны едва заметно увлажнились, — там же ведь и вторая девочка тоже, ну, то есть… погибла, — учительница взглядом показала на потолок, подчеркивая, куда именно отправилась еще одна девочка из той же семьи.
— Ваша директор, Берия, — намеренно выделил Максим фамилию директрисы, чем вызвал слегка испуганную улыбку у Натальи Григорьевны, — сказала, что девочка очень неблагополучная и вся семья в целом тоже.
— Глупости, — покачала англичанка головой, — да что она понимает. Ребенка-то и в глаза не видела, — недовольно добавила учительница, — а ребенок же не виноват, что у нее в семье такое произошло, ведь от безумия никто не застрахован. А там трагедия на трагедии, попробуй тут рассудок сохрани! Соня ведь и училась хорошо, правда, до недавнего времени, — тихо вздохнула Наталья Григорьевна. — В четвертом классе вообще отличницей была, вместе с сестрой на доске почета до сих пор висит за победу в международной олимпиаде по информатике. Они сами собрали механизм с моторчиком, который еще и ездил, представляете? И это в четвертом классе! Очень талантливые девочки, безграничный потенциал. А как они пели у нас в школьном хоре, на танцы народные обе ходили. Очень способные девочки… были, — горько вздыхая, добавила Наталья Григорьевна. Дверь снова открылась, и та же рыжая голова опять заканючила:
— Ну Наталья Григорьин-н-а-а, Валютин матами обзывается!
— Мышкин, а ну брысь, я кому сказала! Видишь, у меня люди? А Валютину скажи, что я ему рот с мылом намою если будет матами обзываться! — голова радостно кивнула и снова исчезла. — Паша Валютин — сложный мальчик, — задумчиво пробормотала учительница, глядя на закрывшуюся дверь, — а знаете, они ведь с Соней дружили. Ну, то есть, может, и не дружили, но вместе я их частенько видела. Наверное, их объединила схожая семейная ситуация. У Валютина мать сильно пьющая, мальчик почти на улице живет. В прошлом году мне удалось собрать документы ему на бесплатное питание, так он хотя бы в школе горячее ел. Правда, в последнее время я вот что заметила. Порознь они вдруг стали. Я тогда подумала, это из-за того, что Соня уходить собралась. Ее ведь отец должен был забрать вот-вот на днях. Ох, тем более непонятно, почему она с собой такое сделала, ведь налаживаться все стало. Отец у нее очень хороший. А Паша, наверное, на нее обиделся, решил, что Соня бросает его. Недели две назад я слышала, как они сильно спорили, и, знаете, Паша тогда сказал кое-что странное. Я сперва подумала, что он ее отговаривал переходить в другую школу, чтобы совсем одному не остаться, а вот теперь, после ее гибели даже не знаю, что и думать, — учительница умолкла и шмыгнув носом, полезла в ящик стола, скорее всего за салфетками.
— Что сказал мальчик Соне? — спросил Максим заинтересованно, подождав пока англичанка утрет крохотные слезинки в уголках глаз.
— Он сказал: «Ты полная дура, если реально веришь в этот бред старой карги!» А еще он все повторял, что ничего не измениться, что так не бывает, и все время называл Соню дурой, а потом начал просить чего-то не делать. Вот что Паша имел в виду? И не связан ли этот их разговор со…смертью Сони? — подняла англичанка слегка покрасневшие глаза на Максима.
— Действительно, — кивнул Максим, перепалка между Соней и неведомым Пашей его очень заинтересовала. Было бы отлично спросить о сути беседы у самого Павла, но для этого нужно разрешение родителей, присутствие психолога и поездка в отдел. Вся эта бюрократия может знатно взволновать подростка, да еще и не благополучного. Вот как бы так опросить его без дополнительной суматохи и возни. Не положено, конечно, но мальчик ведь не подозреваемый, а потенциальный свидетель, поэтому ничего страшного если Максим просто послушает как с Павлом беседует его классный руководитель. — Может, его и спросим? — будто невзначай предложил Максим англичанке.
— А давайте, — оживилась Наталья Григорьевна и вдруг снова сникла, — не выйдет, — понуро заявила она и вздохнула, — вы не можете допрашивать учащегося без присутствия психолога и официального представителя. Меня уволят, если узнают, что вы разговаривали с учеником не по правилам.
— А если вы поговорите с Пашей, а я просто послушаю? — лукаво улыбнувшись, предложил Максим, — в конце концов, я не собираюсь его допрашивать, так просто побеседовать, точнее беседовать станете вы, а я буду подслушивать. Это законом не запрещено, — уверенно заявил Максим.
Учительница робко кивнула, а потом встала и направилась к двери.
— Мышкин! Мышкин! — громко позвала она, — позови Васютина. Скажи, что это насчет Сони.
Минуту спустя в дверь боком протиснулся долговязый и очень тощий парень в коротких штанах и явно маленькой ему рубашке грязно-серого цвета. Нечесаные волосы цвета вороньего крыла торчали в разные стороны, а ярко-синие глаза затравленно сновали туда-сюда. Шлепая отвалившейся подошвой старых кед, он бочком прошествовал к столу Натальи Григорьевны.
— Паша, здравствуй, присядь пожалуйста, — указала англичанка на парту соседнего ряда. Мальчишка прошмыгнул за стол и настороженно уставился на Максима. — Паш — это лейтенант Холмогоров, он расследует смер…, происшествие с Соней, — очень аккуратно начала разговор англичанка. — Если тебе есть что рассказать про Соню, то, пожалуйста, расскажи, — парень все так же насторожено молчал, теребя вылезшие нитки из рукава своей дряхлой рубахи, — послушай, Паш, — наклоняясь к подростку, перешла Наталья Григорьевна на доверительный тон, — пару недель назад я слышала вашу с Соней беседу. Тогда я подумала, что ты на нее злишься из-за ее переезда, но потом с ней случилась беда и сейчас нам очень важно знать, о чем вы с Соней тогда спорили. Соня погибла и твоя преданность ей уже ни к чему, — ласково говорила англичанка. Но парень упрямо молчал, будто воды в рот набрал, паршивец.
— Послушай, Павел, — вдруг вмешался Максим, видя, что ситуация зашла в тупик. Он хоть и не был педагогом, а таких вот ребят знал хорошо. Да чего уж там, сам когда-то был таким же. — Соня ведь была твоим единственным другом? — с упором на слово «единственный» надавил Максим на больное место паренька, — так вот, твоего единственного друга, — и снова он выделил голосом слово «единственного», — скорее всего убили и если ты не расскажешь мне то, что знаешь, этот говнюк останется на свободе. А Соня такого не заслужила. Ведь не заслужила, правда же? — спросил у парня Максим. Неожиданно тот сжал тощенькие кулачки и молча кивнул. — Она ведь такой хорошей была — обедом с тобой делилась, одежду таскала тебе из храма, так же?
— Да, — вдруг хрипло отозвался мальчишка, — таскала, бывало, — добавил он и утер нос рукавом и без того замызганной рубахи.
— Ну тогда ты просто обязан рассказать нам, что знаешь. Этой твой долг перед Соней, разве нет? — Максим уставился на парня в упор. И тут мальчик тихо заговорил.
— Сонька, она правда заеб… то есть… — Паша запнулся, подбирая цензурное слово.
— Хорошая, — тихо подсказала англичанка и школьник кивнул, снова вытерев нос рукавом.
— Вы же, знаете, что у Соньки мамашка еб… то есть сдурела, — на этот раз Паше удалось самому подобрать нужный синоним, — и сеструха ее того… ну, — Паша вздохнул, — в общем, сдо… то есть померла, а Сонька на этой почве сама… двинулась и все хотела и сеструху вернуть, вот дура она конечно, и мать нормальной сделать. Она все говорила, чтоб чудо какое-то случилось, начиталась где-то чего-то, какой-то хуй… то есть в общем начиталась чего-то. Но с месяц назад где-то она вдруг прибежала в школу счастливая и сказала, что нашла верный способ все вернуть как было. Она какую-то бабку-Агапку нашла, та ей напи… то есть наговорила, что надо, мол, пойти в полнолуние на кладбище, найти могилу со своим именем, полить эту могилу кровью и слова сказать, заклинание вроде какое-то. Сонька чуть не уписалась от радости. Ну я ей тогда и сказал, что она дура и что ее наеб… то есть обдурят, еще и денег возьмут. Сказал, чтоб хуй… то есть херней не страдала и шла к папашке жить. Вот и все. А потом Сонька померла, — выпалил Пашка как на духу и снова стих, теперь уже беспрестанно утирая нос рукавом.
— А ты, случайно, не знаешь, где Соня эту старушку откопала? — и снова рядом с погибшей девушкой фигурирует некая пожилая женщина.
— Сонька сказала, что не может эта бабка ее нае… обмануть, потому что это ее родная бабка и она Богу служит, а таким запрещено врать, — отозвался паренек. И тут зазвенел звонок. Мальчишка дернулся было, но уходить не решился.
— Я прошу прощения, — виновато заявила учительница, — у меня урок сейчас…
— Да-да, конечно, благодарю за содействие следствию. И тебе Павел, спасибо, — Максим протянул руку пареньку и тот робко пожал ее в ответ. — Ты учись, Павел, — неожиданно для самого себя заявил он мальчишке, — у тебя есть все шансы на достойную и счастливую жизнь, главное выучиться, ты уж поверь, — парень в ответ кивнул и отпустил ладонь Максима.
Распрощавшись с учительницей, Максим поспешил покинуть цитадель знаний и страданий.
[1] Антон Семенович Макаренко — советский педагог и писатель, один из четырех педагогов, определивших способ педагогического мышления в XX веке. Известен работой с беспризорниками и несовершеннолетними детьми, совершившими правонарушения, создатель теории трудового воспитания.
А если вам, мои дорогие, упругие редисочки совсем-совсем не терпится узнать что же дальше с нашими доблестными сыщиками, то ват вам ссылочка на всю историю