Будто внасмешку, вопреки ее тонкой душевной организации, ей при рождении было дано лицо лошади и рост гренадера. Ее внутренний мир был подобен затейливо сотканной лапками паучка - трудяги паутине, которую так просто порвать.
Имя ее, столь изысканное, как изогнутые ножки старинной, антикварной мебели, было присобачено к едвавыговариваемому отчеству, которое так невзлюбили ее ученики. Они смело звали ее за глаза Холерией, обрубив раз и навсегда отца Валеру, который и нарек любимую дочь.
Калерия жила в тихом московском центре, в небольшой, уютной квартирке, где все дышало ее семьей. Фотографии в рамках, развешанные на стенах, серебряные столовые приборы с вензелем, книги.. Все это грело ей душу, оставляя теплый отпечаток на сердце.
Ведь, по-сути, у нее не было больше ничего. Вся жизнь ее, весь ее микромир, был сосредоточен здесь. Где не было ни учеников, которые неслушались, откровенно игнорируя ее попытки добиться дисциплины в классе, ни зычного голоса завуча, простоватой деревенской бабы, с которой они были, как небо и земля, ни жестокого, несправедливого мира, борьбу с которым она давно проиграла, просто плывя по течению..
Кошка Маруся, ее давний, преданный друг, ложилась кней на колени клубочком, когда хозяйка заводила патефон, садясь в кресло - качалку. Так они проводили вечера, вполне довольные друг другом, отрешившись от мирской суеты.
Сутра, еще впотемках, она бежала на остановку автобуса, легко и грациозно ступая по первому тонкому льду. Будто отбывая в школе повинность, она возвращалась домой, где и отдыхала душой.
В молодые годы, работая в школе, она была пылко и безответно влюблена в учителя истории. Он был старше ее на 12 лет, жил, как тогда полагалось, с мамой, являясь закоренелым холостяком. Она на расстоянии чувствовала, что не нужна ему. В его устоявшейся жизни не было места влюбленностям, переживаниям, чувствам.. Поэтому она понапрасну терзала себя, тогда как он был абсолютно спокоен, едва ли догадываясь о ее любви.Он преподавал историю, как никто на свете. Ведь этот предмет любили далеко не все, но ученики его обижали. Порой ей хотелось скинуть лет дцать, чтобы стать его ученицей.
Когда то, будучи еще юной, восторженно - романтической особой, она видела себя только учителем русского языка и литературы, и никем иным. Она была готова сеять разумное, доброе, вечное.. Быть для ребят авторитетом, и вместе с тем любимой учительницей, которой можно доверить все, даже самое тайное.
Проработав учителем не один десяток лет, ее постигло жестокое разочарование. Все ее былые мечты были лишь иллюзиями, разлетевшимися от дуновения ветерка, как карточный домик.
Ученики были грубы, бесцеремонны и разболтанны. Курили и матерились даже девочки, что уж говорить о парнях. Если в юности она хотела быть для них доброй феей, то теперь готова была залезть под письменный стол, и невылезать оттуда никогда. Их мир был для нее чужд и непонятен, ведь они были словно из другой планеты. Поэтому ей совсем не хотелось проявлять кним эмпатию, которой она обладала с самой юности. Это галдяще - кричащее нечто, целью которого было заявить о себе миру, даже если заявлять было абсолютно нечего,являлось для нее чем то чужеродным. В школе она чувствовала себя старинной, фарфоровой статуэткой, среди стала слонов.
Впрочем, в утреннем автобусе, что вёз ее на службу, она чувствовала себя тем же самым. Потные тела соотечественников обоих полов, мывшиеся лишь по великим праздникам, давили ее со всех сторон, будто желая вытеснить , как пролетариат интеллигенцию. После этой ежеутренней автобусной трясучки, которая повторялась много - много лет, Калерия брела от остановки до школы, будто пропитавшись стойким запахом рабочекрестьянского пота. Он явно перебивал лёгкий аромат ее духов, которым она не изменяла уже второе десятилетие.
Если бы не кошка, она была бы глубоко несчастным, бесконечно одиноким человеком. Где то жил на планете ее младший брат, с которым незаладилось еще в далекой юности.Он был прост, как правда, напрочь лишен эмпатии, о которой в те времена никто неслыхивал, будучи явным представителем рабочего класса. Калерия не видела брата много лет, как и он ее, что вполне устраивало обоих.
Дома она рассматривала пухлые альбомы с семейными фотографиями, где умершие родственники вставали перед ней, как живые. В них было то тепло воспоминаний, которое являлось необходимым элементом ее неспешной жизни. В этот момент, сидя в кресле - качалке, укрытая клетчатым пледом, с альбомом на коленях, она предавалась своему тихому счастью.