Всем привет!
Советские актеры и режиссеры использовали достаточно жесткие методы для полного вживания в роль. Анатолий Солоницын не произносил ни слова 4 месяца подряд, а перед съемками туго стягивал горло шарфом, чтобы голос звучал глухо. Ролан Быков сам сочинял частушки для скомороха: а 13-летний Николай Бурляев часами стоял по пояс в ледяной воде.
Сейчас в большинстве случаев это выглядело бы просто безумием, но именно такая самоотдача создавала шедевры, которые пересматриваются десятилетиями.
Четыре месяца тишины ради надтреснутого голоса
После утверждения Солоницына на роль иконописца Андрея Рублева, актером принято решение, которое сейчас было бы самым настоящим психологическим экспериментом над собой. Он дал обет молчания на 4 месяце.
Андрей Солоницын не просто готовился к роли монаха, но и, можно сказать, стал им. На съемочной площадке общение было через записки, дома - через жесты. В самом крайнем случае он еле-еле шептал.
За пару дней до съемки той самой ключевой сцены, ради чего он дал этот обет, Солоницын туго перевязывал себе горло шарфом. Причем его предупреждали врачи, что можно навсегда повредить связки. Актер настоял на своем решении, ведь ему нужен был севший голос человека, который не говорил годами. В его голосе должны были быть слышны боль и надежда одновременно.
Коллеги говорили, что он в целом вел себя на площадки, как монах. Подчинялся любому указу режиссера, молча преодолевал все трудности. А когда режиссер собирался экранизировать “Идиота”, то актер всерьез задумался над пластической операции, чтобы больше походить на Достоевского.
Результат его 4-месячного молчания был шикарным. Зрители не увидели игру, когда он прервал обет, они увидели то, что было по-настоящему.
Частушки скомороха, которые филологи приняли за древнерусский источник
Ролан Быков в роли скомороха - это отдельная история перфекционизма. Актёр отказался от помощи хореографа и сам поставил весь танец своего героя.
Но главная проблема возникла с текстом. Когда актер изучал историю, то обнаружил, что подлинные частушки того времени были сплошь матерными - грубыми и абсолютно неостроумными по современным меркам. Для экрана они не годились.
Тогда Быков написал частушки сам. Причём сделал это настолько круто, что после выхода фильма к нему обращались филологи с просьбой дать ссылки на “малоизвестный древнерусский источник”. Учёные не могли поверить, что это импровизация актёра, а не подлинный текст XV века.
Быков продумывал каждую деталь своей роли до мелочей, которые зритель даже не замечал. Для одной сцены, где из маленького окошка сарая видно поле, он потребовал вызвать трактор. Поле вспахали специально, чтобы земля в кадре выглядела темнее и насыщеннее. Костюм скомороха Быков тоже создавал сам, отвергая предложенные варианты.
Все это он сделал буквально ради пары минут экранного времени, но запомнились они зрителю больше всего.
«Коленька, бедный мой, как ты мучаешься»
Николаю Бурляеву из “Иванова детства” на съемках досталось тяжелее всех. Ему было 13 лет на момент съемок. Осенью 1961 года ему приходилось часами стоять по пояс в ледяной воде: валяться в грязи, пока Тарковский не получал нужный кадр. Это все при том, что погода была промозглая, а сам Николай - ребенок болезненный.
Но, как оказалось, самым сложным оказалось не физическое испытание, а когда Бурляеву в одной из ключевых сцен нужно было расплакаться. Не просто пустить слезу, а разрыдаться от всей души.
Маленький Николай готовился 4 часа, настраивался и пытался заплакать, но не получалось. Он старался изо всех сил, но не смог. Он боялся, что сейчас его с позором выгонят с площадки.
И тут произошло то, чего вообще не ожидали. Тарковский подошел к нему и обнял: «Коленька, бедный мой, я вижу, как ты мучаешься, как страдаешь. Хочешь, я сейчас всё отменю? Бедный ты, бедный!»
Николай не выдержал этой неожиданной нежности и заботы после многочасового напряжения. Он зарыдал от жалости к самому себе - искренне, надрывно, так, как требовалось по сценарию. Камера запечатлела эти слёзы. Дубль оказался единственным.
Тарковский готовил Бурляева к роли скрупулёзно: заставлял худеть (по сюжету, Иван побывал в концлагере), давал читать недетские книги — исследования преступлений СС, мемуары узников. Продумывал внешний вид героя до каждой веснушки на лице.
Спустя годы Бурляев вспоминал: «Он добивался полной правды, а не игры».
Система Станиславского, доведённая до абсолюта
Все эти актёры были воспитаны на системе Станиславского, которая требовала не просто показать чувства, а по-настоящему их прожить. Но советская школа 60-х годов пошла дальше. Актёров заставляли не просто вспоминать свои эмоции из прошлого, а создать их заново, физически и психологически.
Тарковский был фанатиком максимальной естественности. Он сразу отказался от павильонных съёмок «Иванова детства». Только натура, настоящая природа и холод. Когда Голливуд уже вовсю использовал дублёров и технические хитрости для создания иллюзии реальности, советские режиссёры все еще требовали максимальной достоверности.
Цена такого подхода была высокой. Солоницын рисковал потерять голос навсегда, а Бурляев регулярно болел из-за съёмок в холодной воде. Но результат превосходил все ожидания.
«Андрей Рублёв» принёс Тарковскому мировую славу, хотя в СССР фильм вышел только спустя несколько лет. «Иваново детство» получило «Золотого льва» Венецианского кинофестиваля. Эти картины до сих пор входят во все списки величайших фильмов в истории кинематографа.
То, что живёт десятилетиями
Сегодня такие методы назвали бы нарушением всех мыслимых норм охраны труда. Профсоюзы бы не допустили ребёнка к съёмкам в ледяной воде, а психологи забили бы тревогу из-за четырёхмесячного обета молчания.
Но тогда считалось, что искусство требует жертв. И результат говорит сам за себя — спустя шестьдесят лет мы пересматриваем эти фильмы и каждый раз открываем в них что-то новое. Потому что актёры не играли, а жили.
Молчание Солоницына, слёзы Бурляева, частушки Быкова — всё это было настоящим. И именно поэтому продолжает трогать нас до сих пор. Может быть, именно в этом и заключается разница между кино, которое смотрят один раз, и кино, которое живёт вечно.
А вы смотрели «Андрея Рублёва» или «Иваново детство»? Какая сцена запомнилась больше всего? И как вы считаете — оправданы ли такие жертвы ради искусства, или это уже перебор?