Дорогие друзья! Если вам понравилась предыдущая история из Dwarf fortress, напишите об этом в комментариях и я сделаю ещё историю по этой игре. А сегодня у нас история из игры Battle brothers.
Часть первая: Расходный материал
Всё началось с этого человека. Интендант. Я тогда впервые услышал это слово — красивое, чужое, скользкое, как мыло в бане. Он въехал в нашу деревню на тощей лошади, даже не пригнувшись под низкой притолокой ворот, и встал посреди площади, где обычно высаживают капусту. Голос у него был такой, будто он гвозди заколачивал: коротко, громко и без души.
Лорд собирает ополчение.
Меня, Горфа, самого старшего сына в семье, записали первым. Двадцать таких же, как я, парней, чьи руки пахли навозом, а не сталью, выстроили в колонну и погнали прочь от дома. Мать плакала, но недолго. Война — это когда рожь некому сеять, это она понимала лучше слов.
Сперва мы шли молча. Земля под ногами была мягкой — вчера прошёл дождь, и наши башмаки вязли в грязи, облепляясь тяжёлыми комьями. Я то и дело оглядывался, пока деревня не скрылась за поворотом, съеденная серым маревом утреннего тумана. Впереди топал здоровяк, которого я раньше не замечал среди наших. Торвальд, сын кузнеца из соседней деревни, — я узнал его позже, когда он, не оборачиваясь, вдруг прорычал:
— Хватит сопли жевать. Назад всё равно не пустят.
Я не ответил. Мне было семнадцать, и мне казалось, что я имею право смотреть назад столько, сколько захочу. Но идти становилось тяжелее. Дорога пошла в гору, грязь сменилась камнем. Сапоги, которые мне достались от отца, жали левую ногу, и к середине дня я начал припадать на неё, едва заметно, но достаточно, чтобы сбить шаг всей колонны.
Торвальд шёл сразу за мной. Он был шире меня в плечах, на голову выше, и двигался с той пугающей медлительностью, которая бывает у людей, привыкших поднимать тяжести, неподъёмные для остальных. Когда я в очередной раз споткнулся о корень, вывороченный из земли, он не дал мне упасть — просто схватил за локоть своей лапищей и поставил на место, как чурбан.
— Ты на войну идёшь или на ярмарку? — спросил он без злобы, но с таким презрением, от которого кровь прилила к лицу. — Ногу пожалей. Она тебе ещё пригодится, когда надо будет от кого-то бежать.
— Я не собираюсь бегать, — огрызнулся я, высвобождая локоть. От его пальцев остался отпечаток, который горел сквозь рубаху.
— Тогда тебе тем более надо беречь ноги, — усмехнулся Торвальд. Он дёрнул лямку своей котомки, поправляя груз, который, как я заметил, был вдвое тяжелее моего. — Дома-то хоть кого-то оставил? Или вы, старшие сыновья, все подчистую?
— Отец в прошлом году помер, — сказал я, глядя себе под ноги. Камни были скользкими, и теперь я старался ступать осторожнее, хоть и злился, что следую его совету. — Мать с младшими остались.
Торвальд хмыкнул. Какое-то время мы шли молча, только воздух свистел в его широкой груди при каждом выдохе. Потом он протянул руку и без лишних слов отобрал у меня котомку. Я даже не успел возмутиться — он просто перекинул её через плечо, как пустой мешок, и пошёл дальше, будто так и надо.
— Зачем ты это делаешь? — спросил я, чувствуя одновременно благодарность и унижение.
— Затем, что если ты сдохнешь по дороге, мне придётся тащить тебя. А ты тяжелее своей котомки. Меня передёрнуло от того, как спокойно он это сказал.
Я хотел сказать что-то резкое, но осекся. В его словах не было насмешки — была простая, грубая правда. К концу дня, когда ноги гудели от усталости, а грязь сменилась пылью, взбитой колёсами бесчисленных повозок, я понял, что он взял мою ношу не из жалости, а из расчёта. Война учила считать шаги и силы быстрее, чем родная мать.
К вечеру мы выбрались на большой тракт. Здесь уже чувствовалось дыхание армии: в колеях застыла кровь, по обочинам валялись сломанные оглобли и обрывки сбруи. В лицо пахнуло дымом — не трубы, а жареного мяса, смешанным с запахом лошадиного пота и ещё чем-то сладковатым, от чего сводило желудок.
Торвальд шёл впереди, широкий, как камень, и я смотрел на его спину, стараясь держать ритм. Он не оборачивался, но иногда, когда я начинал отставать, чуть сбавлял шаг, не подавая виду.
Военный лагерь встретил нас стеной шума, от которой закладывало уши. Это был не лагерь, а растревоженный улей. Крики командиров перекрывал звон молотов по наковальням — оружейники работали не покладая рук, потому что смерть не любит ждать. Стоны раненых мешались с хохотом, доносившимся из шатров, где рыцари пили вино, словно завтрашний день был куплен навечно.
Я остановился, оглушённый, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Торвальд обернулся. В свете костров его лицо казалось вырубленным из старого дуба — грубо, но на совесть.
— Запомни, парень, — сказал он, опуская мою котомку на землю. — В этом улье мы с тобой не пчёлы. Мы — трутни. И нас сожрут первыми, если не научимся жалить.
Он сунул руку в свой мешок и вытащил небольшой, завёрнутый в тряпицу свёрток. Развернул — там оказался кусок хлеба, присыпанный солью, и вяленое мясо. Половину он отдал мне.
— Ешь, — приказал он, когда я замешкался. — У нас ещё есть время до того, как нас пересчитают и раздадут командирам. Завтра ты будешь мне не ровня, а просто один из двадцати. Сегодня же… — он пожал широкими плечами, — сегодня мы ещё свои.
Я взял хлеб. Он был чёрствым, соль обжигала потрескавшиеся губы, но я жевал и смотрел на Торвальда, который стоял рядом, заслоняя меня от лагеря своей спиной. И впервые за весь этот длинный день мне стало не так страшно.
Утром нам выдали оружие.
Хотя слово «оружие» слишком сильно для этого хлама. Мне, например, достались вилы. Не боевые, а обычные крестьянские вилы, которыми вчера ещё ворочали сено. В рукоятке торчала щепка — я тут же загнал её под кожу. Торвальду дали ржавый топор, топорище которого держалось на честном слове и гнилой веревке. Остальные получили то же самое: мусор, который больше подходил для разжигания костров, чем для того, чтобы пробивать рыцарские доспехи.
— А тренировка будет? — спросил я у усатого сержанта, когда нас, погнали за лагерь.
Он оглядел меня с ног до головы, усмехнулся в прокуренные усы и сплюнул сквозь зубы:
— Вам не нужно. Вон те, — он мотнул головой в сторону ристалища, где в латных рукавицах со скрежетом молотили друг по другу рыцари, — они драться не умеют. Пусть учатся. А вы… вы и так всему научены. Прирождённые воины.
Три дня мы таскали брёвна, чистили коновязи и выгребные ямы.
Нас, крестьян, чьи руки помнили только черенок лопаты да гладкое древко граблей, бросили в самое пекло лагерной жизни. Командир, кривоногий сержант с лицом, изрезанным шрамами глубже, чем борозды на пашне, даже не потрудился запомнить наши имена.
— Вы, — он ткнул грязным пальцем в нашу сторону, — будете делать то, что скажу. Скажу жрать землю — будете жрать. Скажу стоять на голове — спросите, как долго.
Нам поручили достроить частокол с северной стороны лагеря, и теперь мы таскали свежие стволы из рощи, что в полумиле от лагеря. Первый же ствол чуть не раздавил меня. Я подставил плечо, но ноги увязли в размокшей земле, и тяжесть навалилась всем весом, заставив хрустеть позвонки.
— Отойди, — услышал я голос Торвальда.
Он поднырнул под бревно с другой стороны, взял его на плечо и на грудь, распределив вес так, что я вдруг почувствовал, как ноша перестала быть смертельной. Мы шли, согнувшись под общим грузом, и я чувствовал, как его шаги задают ритм. Раз-два, раз-два. Он не говорил ни слова, просто дышал тяжело, и этот звук стал для меня спасительным якорем.
— Не вздумай геройствовать, — процедил он сквозь зубы, когда мы скинули бревно у забора. — Покажи, что ты слаб, — они дадут тебе ношу легче. Сдохнешь в первый же день — никто и не вспомнит.
— А ты? — спросил я, растирая онемевшее плечо.
— Я кузнец, — усмехнулся он. — Я к тяжестям привычный. А ты… ты сын землепашца. Умей гнуть спину, но знай, когда распрямиться.
Я запомнил его слова. На второй день, когда нас погнали чистить коновязи, я работал медленно, но не останавливаясь. Сержант дважды проходил мимо, окидывал меня взглядом, но не трогал. Рядом парень из нашей деревни, Эрлинг, бросился выгребать навоз с такой рьяностью, что к полудню у него пошла носом кровь, а к вечеру его отправили в шатёр к лекарю — потянул спину.
Торвальд тогда подошёл ко мне, когда я отскребал скребком последний закуток.
— Вижу, понял, — сказал он коротко. И больше ни слова.
На третий день нашей группе достались выгребные ямы. Это была кара за то, что кто-то из наших украл жареную курицу из котла, который везли к шатру лорда. Никто не сознался, и сержант, побагровев от злости, выстроил нас перед двумя ямами, которые требовалось вычистить до дна.
Вонь стояла такая, что слезились глаза. Я работал с завязанным тряпицей лицом, но это не помогало. Рядом со мной копошились остальные, кто-то давился рвотой, кто-то молился. Торвальд работал молча.
К вечеру третьего дня мы были похожи на привидений. Руки в ссадинах и мозолях, спина не разгибалась, лёгкие жгло от запаха нечистот и дыма костров. Но мы вычистили обе ямы. Сержант, осмотрев нашу работу, лишь хмыкнул и бросил:
— Может, из вас ещё выйдет толк.
На четвёртый нас подняли ни свет, ни заря.
Я услышал голос раньше, чем понял, что происходит. Кто-то орал на улице, перекрывая утреннюю тишину. Потом в полог шатра влетел сапог, брошенный чьей-то сильной рукой.
— Подъём! — рявкнул сержант, чья голова показалась в проёме. — Через час строиться у знамени.
Я сел на настиле, и всё тело заныло. Каждый мускул, каждая кость напоминали о трёх днях каторжной работы. Рядом заворочались остальные. Кто-то застонал, кто-то выругался сквозь зубы.
Лагерь уже оживал. В сером предрассветном тумане метались фигуры, где-то ржали лошади, звенело железо. Я смотрел на всё это и чувствовал, как ноги становятся ватными.
Мы пошли к знамени. И я, впервые за эти дни, смотрел вперёд, а не оглядывался на спину Торвальда. Теперь мы шли рядом.
До поля боя шли недолго. Через пару километров, когда солнце только-только начало облизывать верхушки холмов, мы увидели их. Такая же серая, неровная толпа, стоящая в поле. Враги. Отсюда они казались грязью на белом снегу — комья земли, брошенные рукой великана. У них были такие же вилы, такие же испуганные лица и дрожащие руки.
Нас быстро построили. Впереди. Самые худые и плохо одетые — в первый ряд, чтобы принять удар копьями. Сержанты матерились, пихали нас, выравнивая шеренгу. Я стоял рядом с Торвальдом. Он был бледен, губы его шевелились — молился, наверное, своим старым богам. Я не молился. Я смотрел на тех парней в ста шагах от нас. В их глазах плескался тот же самый страх. Наверное, мы выглядели точно так же.
Рог завыл протяжно, как раненый зверь. Нас погнали вперёд.
Мы сходились медленно, словно нехотя, но за спинами свистели стрелы — свои, чтобы подгонять. А потом в нас полетели чужие стрелы. С неба посыпался железный дождь. Я услышал, как справа кто-то закричал тонко, по-бабьи, и осел на землю, схватившись за бедро. Слева сосед мой, парнишка с большими ушами, вдруг остановился, выпучив глаза, и упал лицом вперёд, сжимая в руках оглоблю, которой собирался бить. В его спине торчало древко стрелы.
А потом начался хаос.
Я не помню, как мы столкнулись. Просто в какой-то момент передо мной возникло чужое лицо — тоже в грязи, тоже с открытым ртом. Я ткнул вилами. Не целясь. Просто выставил их вперёд, как отец учил отбиваться от бродячих псов. Кто-то навалился на меня сбоку, я упал, придавленный тяжелым телом. Дышать стало нечем. Рот наполнился землёй и чужим потом. Сверху топали сапоги, кто-то кричал, хрипел, лязгало железо.
Сколько это продолжалось? Может, минуту. Может, час.
Я сумел выбраться из-под груды тел, только когда всё стихло. Отталкивая чьи-то окоченевшие руки, разрывая сцепленные в судороге пальцы, я вылез на свет. Мир казался серым и плоским. Вокруг, насколько хватало глаз, лежали тела. Наши и их — уже не различить. Вилы, мотыги, оглобли торчали из земли, как покосившийся частокол.
Я был цел. Жив. Невероятно, нелепо, смешно — жив.
— Горф.
Это был Торвальд. Я узнал его по тому, как он выговаривал моё имя — гортанно, будто выплёвывал камень.
— Здесь, — попытался крикнуть я, но из горла вырвался только сип.
— Живой, — Он подбежал ко мне, громко выдохнул и вдруг рассмеялся — страшным, рваным смехом, в котором не было веселья. — Живой, поганец. А я уж думал, что ты…
Он не договорил. Сжал моё плечо ещё раз, потом отпустил и осел рядом. Только сейчас я заметил, что его рубаха разорвана от плеча до пояса, а под ней — огромный синяк, который уже начал наливаться чернотой. Дышал он тяжело, со свистом.
— Ты как? — спросил я, пытаясь сесть. Голова кружилась, перед глазами плыли пятна.
— Живой, — повторил он, глядя прямо перед собой. — Но это ненадолго, если мы останемся здесь.
Я огляделся.
Поле боя простиралось насколько хватало глаз. Оно было серым, бурым, чёрным — цвета, которых не бывает в мирной жизни. Тысячи тел лежали вперемешку: наши и чужие, лошади с разорванными животами, сломанные знамёна, втоптанные в грязь. Где-то вдалеке горели повозки, и чёрный дым поднимался к небу, закрывая и без того свинцовый свет.
Над полем уже кружили вороны. Они не кричали — они ждали.
— Они бросили нас, — сказал я. Голос прозвучал чужим, безразличным, будто говорил не я. — Нас… просто бросили.
Торвальд молчал. Я посмотрел на него — он сидел, обхватив колени руками, и смотрел на запад, где вдалеке ещё виднелись знамёна нашего лорда. Они удалялись. Они уходили, оставляя нас на съедение воронам и тем, кто придёт грабить мёртвых.
— Бросили, — повторил я. Теперь в голосе появилось что-то ещё. Не горечь даже — что-то более тяжёлое, что перекрывает дыхание и давит на грудь сильнее, чем любая рана. — Нас… всех. Для них мы были…
— Мясом, — закончил за меня Торвальд. — Просто мясом.
Мы переглянулись. И в этот миг между нами пролегла та невидимая нить, которая крепче любой клятвы. Мы поняли друг друга без слов. Мы — расходный материал. У нас нет врагов среди этих крестьян с вилами. Наши враги — те, кто послал нас сюда, а сами остались чистыми.
— Пойдём, — сказал я, поднимаясь на ноги. Ноги дрожали, колени подкашивались, но я устоял.
— Куда? — спросил Торвальд. Он тоже встал, но было видно, что каждое движение даётся ему с трудом.
— Прочь, — ответил я. — Найдём ещё таких, как мы.
Он кивнул. Мы двинулись по полю, и это было похоже на бред. Мы перешагивали через тела, не глядя на лица, потому что если бы мы начали смотреть — мы бы не смогли идти дальше. Где-то застонали — я вздрогнул, рука сама потянулась к копью, которое я так и не выпустил из пальцев.
— Стой, — Торвальд остановил меня, положив руку на плечо. — Слышишь?
Стон повторился. Он доносился из-под переплетения тел — три человека навалились друг на друга, и в самом низу кто-то шевелился.
— Помоги, — прохрипел Торвальд, наваливаясь на верхнее тело. Я подхватил, мы оттащили его в сторону. Под ним оказался парень, которого я не узнал — лицо залито кровью, левая рука неестественно вывернута, но глаза живые.
— Есть кто? — спросил Торвальд, помогая ему выбраться.
— Есть, — парень закашлялся, сплюнул кровь. — Есть ещё. Я видел, как несколько наших откатились к оврагу. Там можно укрыться.
— Идти сможешь?
— А у меня выбора нет, — парень попытался улыбнуться, но вышло криво. — Оставлять себя воронам неохота.
Торвальд кивнул и, не спрашивая, подхватил его под здоровую руку. Мы пошли дальше.
У оврага мы нашли ещё четверых. Они сидели в грязи, прижавшись спинами к скользкому склону, и смотрели на нас, как звери, загнанные в угол. В руках у одного был окровавленный топор, у другого — рогатина, сломанная наполовину.
— Свои, — сказал я, поднимая пустую руку. — Мы свои.
— Своих не осталось, — ответил тот, что с топором. Глаза у него были бешеные, зрачки расширены. — Всех побили. Всех бросили.
— Мы остались, — сказал Торвальд. — И нас теперь столько, сколько мы сами решим.
Он отпустил раненого парня, который тут же сполз по стенке оврага, и шагнул вперёд. Несмотря на усталость и синяк во всё ребро, он двигался так, что топор в чужой руке дрогнул.
— Я Торвальд, сын кузнеца, — сказал он, глядя прямо в глаза человеку с топором. — Этот, — он кивнул в мою сторону, — Горф. Мы идём прочь. Ищем тех, кто хочет жить, а не умирать за лордов, которые уже забыли наши лица.
Человек с топором опустил оружие. В глазах его постепенно возвращался разум.
— Я Вандер, — сказал он глухо. Эти трое — со мной. Мы… мы пойдём.
Они поднялись. Вандер, как оказалось, шёл, припадая на левую ногу, но ничего не сказал, когда Торвальд молча протянул ему своё плечо.
Мы нашли десять человек, что решили пойти с нами. Они выползали из-под тел, выбирались из канав, поднимались из грязи. У каждого в глазах было одно и то же: пустота и решимость.
Последним мы нашли Эрлинга. Он сидел, привалившись к трупу лошади, и тупо смотрел перед собой. Его рубаха была разодрана, на груди — глубокая царапина, будто кто-то провёл когтями, но крови было немного. Он не шевелился, не звал на помощь, просто сидел и смотрел.
— Эрлинг, — окликнул я.
Он не ответил.
Я подошёл ближе, опустился перед ним на корточки. В его глазах было то, что я уже видел сегодня у многих — пустота. Но у него эта пустота была глубже. Он словно уже умер и забыл упасть.
— Эрлинг, — повторил я, коснувшись его плеча.
Он вздрогнул, посмотрел на меня, и в его взгляде что-то дрогнуло.
— Горф? — голос у него был детский, потерянный. — Горф, я… я украл ту курицу. Я виноват. Это меня надо было… надо было…
— Заткнись, — сказал я резче, чем хотел. — Курица — это курица. А сейчас вставай, если можешь.
— Я… я не могу, — прошептал он.
Я посмотрел на Торвальда. Тот стоял рядом, скрестив руки на груди, и смотрел на Эрлинга с выражением, которое я не мог прочитать.
— Он украл, — сказал я тихо. — Но он наш. И он жив.
Торвальд молчал долго. Потом вздохнул — тяжело, с надрывом, и шагнул вперёд. Он наклонился, схватил Эрлинга за шиворот и поставил на ноги, как нашкодившего щенка.
— Слушай сюда, воришка, — прорычал он, заглядывая ему в лицо. — Ты задолжал этим людям. Всем, кто лежит здесь. И всем, кто встал. Ты будешь
— Понял, — прошептал он.
— Вот и хорошо, — Торвальд отпустил его.
— Теперь иди к Вандеру. Он тоже на ногу хромает. Вдвоём не упадёте.
Эрлинг кивнул и, шатаясь, побрёл к остальным.
Мы собрали оружие — то, что ещё можно было взять в руки. Мечи с зазубринами, топоры с расшатанными топорищами, копья, у которых древки были покрыты трещинами.
Двенадцать человек.
Двенадцать мертвецов, отказавшихся умирать. Я умею считать до двенадцати — этому меня научил старый пастух, когда мы считали овец. Двенадцать — это уже сила. Двенадцать — это отряд.
Мы отошли от оврага, поднялись на небольшой холм. Отсюда поле боя было видно как на ладони — чёрное, израненное поле, на котором не росла больше трава. Вдалеке, на дороге, всё ещё виднелась пыль от уходящего обоза. Лорды уходили. Они даже не оглянулись.
Я стоял и смотрел им вслед, чувствуя, как внутри поднимается что-то тяжёлое, горячее, что не умещается в груди. Торвальд подошёл и встал рядом.
— Смотри на них, Горф, — сказал он негромко. — Запомни. Потому что мы ещё встретимся.
— Ты думаешь? — спросил я.
— Знаю, — ответил он. — Такие, как мы, всегда возвращаются. Или хотя бы должны.
Мы стояли среди поля боя, под свинцовым небом, и клялись, что больше никогда не будем плясать под дудку лордов. Мы будем сами себе хозяевами. Мы будем наёмниками. Будем бить лордов, получая за это деньги от других лордов. В этой простой, грязной правде была своя, жестокая справедливость.
Когда я закончил, Торвальд шагнул в круг и положил руку мне на плечо.
— С этого дня, — сказал он, глядя на остальных, — у нас нет господ. Нет знамён. Нет приказов, кроме тех, что мы даём себе сами. Но у нас есть слово. И слово наше будет твёрже любого железа.
Он вытащил нож — не тот, что раздают в войске, а свой, личный, с рукоятью из рога, которую он носил за голенищем. Полоснул по ладони, не моргнув глазом, и протянул нож мне.
Я сделал то же самое. Кровь была тёплой и липкой. Наши ладони встретились — его рука накрыла мою, и я почувствовал, как в этом рукопожатии есть что-то большее, чем просто клятва. В нём было обещание.
Остальные подходили по одному. Эрлинг плакал, когда резал кожу. Вандер усмехался, глядя, как кровь капает на землю.
Двенадцать рук. Двенадцать человек. Одна кровь.
Торвальд посмотрел на меня, и в его глазах, впервые за этот день, я увидел что-то кроме усталости и боли. Там был свет. Слабый, едва теплящийся, но живой.
— Ты знал, что станешь вожаком? — спросил я тихо, когда мы пошли прочь с поля, уводя за собой остальных.
— Я? — он хмыкнул, но без насмешки. — Я кузнец. Я умею ковать железо. А ты… ты умеешь собирать людей.
— Я просто считал овец, — ответил я, глядя себе под ноги. Трава здесь была ещё зелёной. Поле боя кончалось.
— Вот и считай дальше, — сказал Торвальд. — Считай, Горф. Потому что двенадцать — это только начало.
Он шагнул вперёд, заслоняя меня от ветра своей широкой спиной, и я пошёл за ним. Теперь я смотрел не назад — на поле, усеянное телами, — а вперёд, туда, где в серой дымке угадывался лес.
Позади нас оставалась только смерть. Впереди было что-то, что мы сами себе построим.
Продолжение следует.