Самозванцы в древней Руси
2. Византийский император на берегу Волхова
Вторая из историй о самозванцах в древней Руси не имела, в отличие от первой, никаких серьёзных последствий и осталась в летописи лишь едва заметным эпизодом. Тем не менее, расскажем и о ней.
Новгородская Первая летопись под 1186 годом, среди прочего, сообщает: «В том же году пришёл цесарь греческий Алекса Мануилович в Новгород».
Известие более чем странное. Оно стоит особняком в летописи и никак летописцем не прокомментировано.
Ещё Николай Михайлович Карамзин справедливо отметил, что упомянутый в летописи персонаж в действительности никак не мог быть настоящим императором Алексеем II, порфирородным сыном Мануила I Комнина (то есть «цесарем Алексой Мануиловичем»), ибо этот самый Алексей погиб ещё в 1183 году, в пятнадцатилетнем возрасте, обезглавленный по приказанию своего двоюродного дяди, императора Андроника I Комнина.
Итак, человек, выдававший себя за царя Алексея Мануиловича, несомненно, был самозванцем. Но с какой целью он объявился в Новгороде? Кем был на самом деле?
Казалось бы, ответ на эти вопросы нашёл известный русский византинист Хрисанф Мефодиевич Лопарев, посвятивший специальное исследование упомянутому в новгородских летописях Алексею. По мнению историка, им был хорошо известный из византийских источников авантюрист Алексей Комнин, внучатый племянник императора Мануила Комнина и сын протосеваста Иоанна Комнина. Он служил виночерпием при своём царственном деде, а после прихода к власти Андроника (ещё при жизни Алексея II) был отправлен в изгнание «в Скифию», то есть на Русь. Пребывание его здесь, пишет византийский историк Никита Хониат, было очень недолгим: Алексей «бежал оттуда и, как какой-нибудь крылатый змей, перенёсся в Сицилию», где стал уговаривать тамошнего короля Вильгельма II немедленно напасть на Империю ромеев. За этот-то короткий срок, полагал Лопарев, Алексей Комнин успел побывать в городе на Волхове, очевидно, рассчитывая получить здесь необходимую помощь. Никита Хониат характеризует Алексея как человека в высшей степени беспринципного, готового на унижения и лесть; следовательно, можно думать, что он способен был выдать себя на Руси за сына императора Мануила, хотя в то время ещё не мог знать о том, что истинный сын Мануила погиб от рук ненавидимого им Андроника.
Сложность, однако, заключается в том, что путешествие Алексея Комнина на Русь может быть датировано 1183-м или, в крайнем случае, 1184 годом: уже летом 1185 года Алексей принимал участие в походе Вильгельма II в Византию. По свидетельству того же Никиты Хониата, вскоре после воцарения в Константинополе Исаака Ангела (12 сентября 1185 года) и последовавших затем побед византийцев над сицилийскими норманнами Алексей был захвачен в плен и ослеплён. Таким образом, принять гипотезу Лопарева можно лишь в случае существенной передатировки известия Новгородской летописи. Историк так и поступил, предположив, что проставленная в летописи дата испорчена и на самом деле речь идёт о событиях 1184 года. Его гипотеза получила распространение в литературе, в том числе и в обобщающих трудах по истории Византии.
Между тем, Новгородская Первая летопись отличается точной датировкой событий и в хронологическом отношении считается наиболее надёжной среди других русских летописей. События, о которых сообщается в статье 1186 года, насколько можно судить, расположены в верной хронологической последовательности. О приходе «цесаря греческого» прямо говорится, что это произошло «томь же лете» (а не, например, «в си же времена», как обычно писал летописец, когда не знал точной даты). Следовательно, у нас нет оснований ставить под сомнение дату появления «Алексея Мануиловича» в Новгороде. Судя по летописи, он появился здесь между мартом (начало календарного года в древней Руси) и началом сентября 1186 года (7 сентября — преставление новгородского архиепископа Ильи, отмеченное летописью в той же статье ниже). Но к этому времени бывший виночерпий Алексей Комнин находился уже очень далеко от русских пределов.
К тому же внучатый племянник Мануила Комнина, кажется, не питал склонности к самозванству. Напротив, из рассказа другого византийского писателя, Евстафия Солунского, известно, что в Сицилии, при дворе Вильгельма, Алексей как раз и столкнулся с таким самозванцем — якобы уцелевшим императором Алексеем II Комнином (этим самозванцем был некий крестьянин из-под Вагентии, близ Диррахия; ныне города Дуррес, в Албании) — и, сколько мог, добивался его разоблачения. Бывший царский виночерпий действительно мечтал завладеть константинопольским престолом — но под своим собственным именем, полагая, что имеет на то не меньше прав, нежели Андроник или любой другой из Комнинов.
На роль новгородского самозванца, казалось бы, могли претендовать и другие известные из византийской истории личности. Так, например, мы знаем, что у императора Мануила Комнина был ещё один сын Алексей, то есть в полном смысле «Алексей Мануилович», — плод незаконной связи Мануила I со своей племянницей Феодорой. Говорили, что Андроник Комнин вскоре после своего воцарения хотел назначить этого Алексея своим преемником на престоле; он даже женил его на собственной дочери (тоже незаконнорожденной), однако затем был раскрыт мнимый заговор, имевший целью возвести Мануилова сына на византийский престол, и Андроник повелел ослепить зятя и выслать его в город Хилы.
Однако и сын Феодоры едва ли подходит на роль самозванца. В источниках нет и намёков на то, что он покидал пределы империи. Никита Хониат прямо утверждает, что Алексей «сколько мог… уклонялся от придворного круга и вёл самую уединенную жизнь», что, однако, не уберегло его от тяжких испытаний. Мало того, что он лишился зрения; в царствование Исаака Ангела — и вновь по ложному обвинению — Алексей был насильно пострижен в монахи и сослан в отдалённый монастырь.
Высказывалось и другое предположение: в Новгороде побывал ещё один Алексей, претендент на императорскую корону, — старший брат императора Исаака Ангела, будущий император Алексей III Ангел (или Алексей Комнин, как он впоследствии предпочитал себя называть), которому в царствование Андроника также пришлось не по своей воле покинуть империю: рассказывали, что он побывал в Палестине и жил среди сарацинов. Но этот Алексей не был «Мануиловичем» (его отца звали Андроником). И у него не имелось никаких оснований в 1186 году — когда его младший (!) брат занял византийский престол — прикрываться чужим именем.
Между тем ключевое слово в летописной записи — именно цесарь. Так в древней Руси называли византийских императоров — василевсов. Титул этот несмотря на многочисленные дворцовые перевороты предшествующих столетий по-прежнему был окружён ореолом святости и, по представлениям людей того времени, имел несомненное божественное происхождение. Тем более что речь шла об императоре Алексее II — порфирогените, то есть рождённом в Порфире — особом покое императорского дворца, где имели счастье появляться на свет лишь дети правящих императоров. К таким государям в Византии всегда было особое отношение, и с ними напрямую связывали последующие судьбы империи.
Выше мы уже вскользь заметили, что новгородский самозванец был не единственным, кто принял на себя имя трагически погибшего царя-отрока. Более того, как выясняется, его приезд в Новгород весной-летом 1186 года хорошо вписывается в канву политической истории Византийской империи этого времени.
Самозванец, появившийся на Сицилии около 1185 года (о нём, напомню, сообщает Евстафий Солунский), оказался первым из известных нам, но далеко не последним. Уже вскоре после прихода к власти Исаака Ангела, в 1186—1187 годах, империю один за другим потрясли известия о появлении новых самозванцев, выдававших себя за спасшегося от рук убийц Алексея Комнина. О мятеже самого знаменитого из них, получившего уничижительное прозвище Гумножёг, подробно рассказал Никита Хониат. В его рассказе нашли отражения многие «родовые» черты самозванчества как исторического явления. Нам же этот рассказ особенно интересен тем, что даже в деталях перекликается с историей самого знаменитого из русских самозванцев, также принявшего на себя (но уже в начале XVII столетия) имя якобы чудесно уцелевшего царя-отрока, последней отрасли знаменитого рода русских православных государей.
Вскоре после подавления мятежа полководца Алексея Враны (1186 год), рассказывает Никита, объявился некий молодой человек, родом из Константинополя, который «с таким искусством разыгрывал свою роль и до такой степени ловко подделывался под наружность покойного царя Алексея, что походил на него даже причёскою и цветом золотистых волос и так же точно заикался, как покойный царь отрок… Сначала его видели в городах, лежащих по Меандру (это река в Малой Азии. — А. К.); потом он появился в маленьком городке Армале и здесь одному латинянину, у которого приютился в доме, открыл, кто он таков, сказавши, что его, по приказанию Андроника… велено было бросить в море, но что будто он пощажён теми, кому это было приказано, как верными слугами своего отца». Из Армалы самозванец отправился в Иконийский султанат (сельджукское государство в Малой Азии), где сумел привлечь на свою сторону султана, который особой грамотой позволил ему «беспрепятственно вербовать в свою службу всякого, кто согласится поступить под его начальство». Вскоре таковых набралось до восьми тысяч человек, и с этими силами Лже-Алексей двинулся «на города, лежащие по Меандру: одни из них сдались ему… другие, которые оказали сопротивление, были доведены им до самого бедственного положения… Много против этого молодца посылали полководцев, но ни один из них не отличился, и все возвращались, ничего не сделав из опасения измены со стороны собственных войск, в которых было гораздо заметнее расположение к новопоявившемуся царевичу, нежели преданность царю Исааку. В самом деле, самозванец привлекал к себе не только толпу, и не только простой народ с видимою любовью о нём говорил и толковал… но в нём приняли участие даже придворные, весьма хорошо знавшие, что Алексей, сын царя Мануила, давно расстался с человеческой жизнью, — не потому, чтобы в этом деле что-нибудь оставалось для них загадкою, а единственно в угоду своих личных видов». И лишь внезапная и во многом случайная гибель самозванца положила конец мятежу.
Однако уже спустя несколько дней в Пафлагонии объявился новый Лже-Алексей, которому «также передались некоторые области»; он был побеждён севастом Феодором Хумном, захвачен в плен и предан смерти. Но на этом смута не прекратилась. Новые мятежники появлялись вновь и вновь, пишет Никита Хониат, «в таком множестве, что всех трудно и пересчитать, как будто бы земля их родила, — и все они сначала казались гигантами, но потом мгновенно лопались и исчезали, как пустые мыльные пузыри…».
Не приходится сомневаться в том, что и новгородский Лже-Алексей принадлежал к числу этих самозванцев-авантюристов. Судя по времени его появления в Новгороде, он действовал синхронно с иконийским самозванцем, хотя нельзя исключать и того, что речь идёт об одном и том же человеке. Впрочем, как показывает история, в том числе и русская, одно и то же имя в одно и то же время могут принимать на себя разные люди. Но в любом случае можно быть уверенным в том, что объявившийся в Новгороде Лже-Алексей неплохо ориентировался в политических реалиях своего времени и более или менее верно определял направления поиска возможных союзников.
Русь уже давно рассматривалась в Византии не просто как союзница империи, но как часть единого «византийского содружества» (по терминологии английского историка Д. Оболенского), как сила, которую можно было использовать для решения внутренних византийских проблем и направить против законной власти. Так, за два с небольшим десятилетия до Лже-Алексея, в 1164—1165 годах, в Галицкой Руси нашел убежище бежавший из заточения в Константинополе будущий император Андроник I, встретивший самый радушный прием у галицкого князя (и, вероятно, своего родственника по матери) Ярослава Осмомысла. Сам Мануил поддерживал дипломатические контакты с разными русскими князьями — и с тем же Ярославом Галицким, и с враждовавшим с ним киевским князем Ростиславом Мстиславичем, и с сильнейшим русским правителем того времени Андреем Боголюбским, и с полоцкими князьями. В свою очередь, Андроник Комнин и после своего прихода к власти в 1183 году продолжал поддерживать союзнические отношения с галицким князем.
Но то Галич и Киев, а то Новгород! В силу своей удалённости от византийских границ этот город никак не мог послужить базой для сбора военных сил. Возможно, Лже-Алексей искал здесь деньги, необходимые для борьбы за византийский престол (как предполагал еще Хр. М. Лопарев). Но могло быть и так, что в город на Волхове его, что называется, занесло силой обстоятельств.
В самом деле, новгородский самозванец — как и прочие самозванцы, появившиеся одновременно с ним в Византии и сопредельных странах, — прежде всего пытался использовать свое мнимое родство со знаменитым Мануилом Комнином, память о котором была жива в то время во всем христианском и мусульманском мире. Но если Лже-Алексей выставлял себя продолжателем политической линии императора Мануила, то ему, конечно, не следовало обращаться к ближайшему русскому соседу империи — галицкому князю Ярославу Осмомыслу, союзнику и скорее всего родственнику покойного Андроника Комнина (который, напомню, был убийцей подлинного царя Алексея II Комнина). Попасть в Новгород Лже-Алексей мог лишь по знаменитому пути «из Варяг в Греки»: через Киев и Смоленск. Но именно этот маршрут и должны были подсказывать ему здравый смысл и политический расчёт. Прибывший на Русь самозванец, в первую очередь, мог рассчитывать получить помощь от сыновей покойного Ростислава Мстиславича (союзника Мануила) — Рюрика и Давыда Ростиславичей, принадлежавших к числу наиболее сильных и влиятельных русских князей того времени. Первый из них княжил во Вручии (Овруче), близ Киева; второй — в Смоленске. Сохранившаяся Киевская летопись ничего не сообщает о прибытии греческого «цесаря», нет сведений о нём и в летописании Северо-Восточной Руси. Это косвенно свидетельствует о том, что и в Киевской земле, и в Смоленске с осторожностью отнеслись к появлению самозванца. Его не арестовали и не выслали в Византию, но и не поспешили признать законным императором ромеев. Признание состоялось лишь в Новгороде. Сама запись, внесенная в Новгородскую (владычную) летопись, свидетельствует об этом.
Новгородский же стол в то время занимал сын Давыда Ростиславича Мстислав. Этот князь не оставил по себе заметный след в русской истории. Новгородский стол он получил по воле отца и в дальнейшем находился под сильным отцовским влиянием. Едва ли он мог принимать ответственные политические решения без одобрения Давыда Ростиславича, а потому можно думать, что и «цесаря Алексея Мануиловича» Мстислав принимал с согласия родителя. При этом надо учесть, что как раз в 1186 году Давыд Ростиславич был обременён многими внутренними проблемами: зимой 1185/86 года он ходил войной на Полоцк (в этом походе его сопровождал сын с новгородским войском), а на исходе года «въстань» (то есть восстание) случилось в Смоленске, «и много голов паде лучших мужей». Так что Давыд мог попросту «сплавить» Лже-Алексея в Новгород — как говорится, с глаз долой, но в то же время, что называется, «про запас», на всякий случай.
Трудно сказать, насколько успешной оказалась поездка Лже-Алексея на Волхов и какие дивиденды он извлёк из неё. Если и в самом деле именно его имеет в виду византийский хронист Никита Хониат, рассказывая о самозванцах, боровшихся с императором Исааком Ангелом в первые годы его царствования, то, наверное, можно предположить, что в Новгороде Лже-Алексей сумел получить какую-то реальную политическую или финансовую помощь. Но могло быть и иначе. Целью самозванцев не всегда является восшествие на престол. Иногда промежуточные результаты — слава, пускай и временная, почести, пускай и мнимые, а главное, богатые подношения и подарки — оказываются вполне достаточными, и чужое имя используется лишь для банального обогащения. Новгородского Лже-Алексея судьба занесла слишком далеко от границ империи, и это даёт нам некоторые основания думать, что в истории его странствий мы имеем дело как раз со случаем второго рода.