— Это что за явление природы в моём доме?!
Галина Степановна стояла в дверях кухни, держась за косяк. За её столом, в её любимом синем халате с белыми ромашками, сидела молодая женщина лет тридцати. Нога на ногу, чашка в руке, и вид такой, будто она здесь всю жизнь прожила.
— Доброе утро. — Незнакомка даже не обернулась. — Кофе свежий, я только заварила.
— Ты кто такая?! — Галина не двигалась с места. — И немедленно сними мой халат!
Теперь женщина повернулась. Лет тридцать пять, рыжие волосы собраны как попало, под глазами синяки. Смотрела спокойно, почти устало.
— Я Ника. Я с Антоном.
— С каким ещё Антоном?
— С вашим сыном.
Галина почувствовала, как пол уходит из-под ног. Антон ей ничего не говорил. Ни слова. Ни намёка. Она зашла к нему утром — думала, спит один, как обычно, — а из ванной вышла эта. В её халате. С её кружкой в руке.
— Антон! — Галина обернулась в сторону коридора. — Антон, иди сюда немедленно!
— Он в душе. — Ника поставила кружку, сложила руки на колени. — Вы не кричите так с утра пораньше, пожалуйста.
— Что?! — Галина шагнула в кухню. — Ты мне ещё указывать будешь?! В моём доме?!
— Я просто прошу не кричать.
— А я прошу объяснить, кто ты такая и что делаешь в моей квартире!
Ника посмотрела на неё долгим взглядом.
— Я же сказала. Я с Антоном.
Из коридора появился сын — волосы мокрые, футболка наспех натянута. Увидел мать, на секунду замер.
— Мам...
— Ты мне объяснишь, что происходит?
— Мам, это Ника. Мы... — он кашлянул. — В общем, мы вместе.
— Вместе?! С каких пор?! Почему я ничего не знаю?
— Потому что ты бы вот так и отреагировала.
Галина уставилась на сына. Он стоял и смотрел в сторону, и она вдруг поняла — он не извиняется. Не краснеет, не мнётся. Просто стоит.
— Сколько ей лет? — спросила Галина тихо.
— Тридцать шесть.
— А тебе двадцать восемь.
— Мама, не начинай.
— Я и не начинаю. Я просто спрашиваю.
Ника встала. Подошла к раковине, вылила остатки кофе, поставила кружку. Движения — аккуратные, неторопливые.
— Галина Степановна, — сказала она не оборачиваясь, — я понимаю, что это неожиданно. Я могу уйти прямо сейчас, если хотите.
— Можете.
— Мама! — Антон повысил голос.
— Что — мама? Что — мама?! Я прихожу на кухню, а там чужой человек сидит в моём халате! Ты бы как отреагировал?!
— Я бы поздоровался.
— Ой, не умничай.
Ника взяла со стула свои вещи — джинсы, свитер — и вышла в коридор. Галина слышала, как она одевается. Спокойно. Без хлопков, без слёз.
Через минуту в прихожей щёлкнул замок.
Антон посмотрел на мать.
— Горда собой?
— А ты горд? Привёл в дом непонятно кого и даже предупредить не удосужился!
— Непонятно кого. — Он взял со стола её кружку, поставил в раковину. — Ладно, мам. Ладно.
И ушёл к себе.
Галина осталась одна на кухне. На столе стояла чужая кружка с остатками кофе. Синий халат с ромашками лежал на спинке стула — аккуратно сложенный.
Она его не складывала.
Три дня Антон почти не выходил из комнаты. Утром — на работу, вечером — к себе. Мимо. Без разговоров.
Галина делала вид, что всё нормально. Готовила борщ, протирала полки, смотрела сериалы. Но халат со стула не убирала. Он так и висел — сложенный, ровный, будто его специально оставили напоказ.
На четвёртый день не выдержала.
— Антош, поешь хоть.
Он зашёл на кухню, сел, взял ложку.
— Кто она вообще? — Галина поставила перед ним тарелку. — Ну расскажи.
— Зачем? Ты уже всё решила.
— Я ничего не решала. Я спрашиваю.
Антон помолчал. Поел немного.
— Она врач. Педиатр. Работает в районной поликлинике на Садовой.
— Замужем?
— Была. Развелась три года назад.
— Дети есть?
Антон поднял на неё взгляд.
— Есть. Сын. Семь лет.
Галина медленно опустилась на табуретку.
— Антон...
— Мам, не надо.
— Я просто...
— Не надо, — повторил он тихо, но твёрдо. — Ты её не знаешь. Вообще. Пяти минут не поговорила — и уже приговор.
— Да я не приговор, я просто...
— Ты выгнала её из дома в восемь утра. — Он отодвинул тарелку. — Она промолчала, ушла. Ни слова плохого не сказала. А ты до сих пор не позвонила, не извинилась.
— Это мой дом!
— Я знаю, мам. Я знаю.
Он встал, поставил тарелку в раковину и вышел.
Галина смотрела на борщ, который так и остался недоеденным. За окном сигналила машина. Где-то наверху кто-то двигал мебель — методично, тяжело.
Она взяла халат со стула. Понюхала почему-то.
Пахло чужими духами. Лёгкими, ненавязчивыми.
Не противными.
Галина позвонила сыну в субботу утром.
— Приведи её. На обед.
Долгая пауза.
— Серьёзно?
— Борщ сварила. Приводи.
Антон помолчал ещё секунду.
— Хорошо.
Они пришли в половину второго. Ника — в простом сером свитере, волосы убраны, в руках какой-то пакет. Протянула Галине, не улыбаясь.
— Это вам. Антон говорил, вы любите яблочный пирог.
— Сама пекла?
— Сама.
Галина заглянула в пакет. Пирог был завёрнут в полотенце — льняное, старое. Домашнее.
— Проходите.
За столом молчали первые минут десять. Антон ел сосредоточенно, поглядывал то на мать, то на Нику. Ника ела аккуратно, без суеты.
— Вкусно, — сказала она наконец. — Вы на говядине варите?
— На говядине. С косточкой.
— Моя бабушка так же делала. Я уже лет сто так не ела.
Галина посмотрела на неё внимательно.
— Бабушка вас воспитывала?
— Она. Родители рано разошлись, мама уехала. Мы с бабушкой вдвоём.
— Она жива?
— Нет. Пять лет уже.
Помолчали.
— А сын ваш где сейчас? — спросила Галина.
Антон поднял взгляд.
— У папы, — ответила Ника ровно. — Выходные у него.
— И как он? Привык к разводу?
— Галина Степановна, — Ника отложила ложку, — вы хотите спросить, не травмированный ли он ребёнок. Спросите прямо, я не обижусь.
Антон поперхнулся.
— Я просто интересуюсь, — сказала Галина.
— Мишка нормальный. Весёлый. Немного замкнутый с чужими, но это пройдёт. — Ника взяла хлеб. — Я стараюсь, чтобы у него была стабильность. Режим, школа, кружок по рисованию. Он рисует хорошо.
— В кого?
— Не знаю. Ни я, ни бывший не рисуем.
— Может, в бабушку чью-то.
— Может.
Галина встала, принесла чай. Поставила перед Никой кружку — не ту, из которой та пила в прошлый раз. Другую, получше.
— Пирог режьте сами, — сказала она. — Нож вон там.
Ника встала, взяла нож, аккуратно нарезала. Положила Галине первый кусок.
Галина не ожидала этого. Смотрела на тарелку.
— Спасибо, — сказала она, немного помедлив.
— Вам спасибо. За борщ.
Антон посмотрел на мать. Потом на Нику. Ничего не сказал. Только взял свой кусок пирога.
За окном начинался дождь — негромкий, осенний, без спешки.
Всё рухнуло через две недели.
Галина случайно услышала разговор. Антон говорил по телефону в коридоре, думал — мать на кухне, не слышит.
— Ника, я не могу так больше... Да, я понимаю... Нет, дело не в Мишке... Дело в том, что я не знаю, готов ли я...
Галина замерла у стены.
— Послушай, ты заслуживаешь человека, который знает точно. А я... я не знаю. Я правда не знаю.
Тишина.
— Ника...
Ещё тишина.
— Ладно. Как скажешь.
Он убрал телефон. Постоял в коридоре. Потом зашёл на кухню, увидел мать — и всё понял по её лицу.
— Слышала?
— Не нарочно.
Антон сел на табуретку. Потёр лицо ладонями.
— Она беременна, — сказал он тихо.
Галина взялась за край стола.
— Давно знаешь?
— Неделю. Она сама не сразу сказала. Думала, я уйду.
— А ты?
— А я не знаю, мам. — Он поднял на неё взгляд — растерянный, совсем мальчишеский. — Я её люблю. Но там Мишка, теперь ещё это... Мне двадцать восемь лет, я не готов...
— К чему не готов?
— Ко всему сразу!
Галина молчала. Смотрела на сына.
— Она знает, что ты так думаешь?
— Только что узнала. — Он кивнул на телефон.
— И что она сказала?
— Сказала — как скажешь. — Антон встал, подошёл к окну. — Вот так просто. Как скажешь. Никакого скандала, никаких слёз. Как будто ей всё равно.
— Ей не всё равно, — сказала Галина.
Антон обернулся.
— Это людей так ломают, — продолжила она медленно. — Когда человек говорит «как скажешь» — это не равнодушие. Это когда уже столько раз решали за тебя, что ты перестала сопротивляться.
Сын смотрел на неё молча.
— Я таких слов от тебя не ожидал.
— Я тоже от себя не ожидала.
Галина сняла фартук, повесила на крючок.
— Езжай к ней.
— Мам...
— Езжай. Прямо сейчас. — Она посмотрела на него твёрдо. — Ты взрослый человек, Антон. Страшно — это нормально. Но трус ты или нет — это уже твой выбор.
— Ты понимаешь, что там ещё и чужой ребёнок?
— Мишка не чужой. Он её. Значит — не чужой.
Антон долго молчал. За окном шумел ветер, гнал по асфальту мокрые листья.
— А если я облажаюсь?
— Облажаешься — разберётесь. Но если сейчас уйдёшь — это не забудется. Ни тобой, ни ею.
Он взял куртку. Остановился в дверях.
— Ты изменилась к ней. С того обеда.
— Она первый кусок пирога мне положила, — сказала Галина просто. — А могла бы себе.
Антон смотрел на мать несколько секунд. Потом вышел.
Галина подошла к окну. Видела, как он выходит из подъезда, быстро идёт к машине. Не оглядывается.
Она достала из шкафа синий халат с ромашками. Постирала его на той неделе, повесила отдельно. Сама не понимала зачем.
Теперь, кажется, понимала.
Положила его на стул — аккуратно, ровно.
Пусть висит.
Антон вернулся поздно ночью. Галина не спала — сидела с книгой, которую не читала.
Он заглянул в комнату.
— Мам, не сплю?
— Нет. Ну как?
Он вошёл, сел на край кресла. Помолчал.
— Долго разговаривали. Она плакала. Первый раз видел, как она плачет.
— И?
— И я понял, что дурак. — Антон потёр затылок. — Неделю ходил, думал о себе. А она одна сидела с этим всем. Работа, Мишка, и никому ни слова.
— Она привыкла одна, — сказала Галина тихо.
— Вот именно. — Он поднял взгляд. — Мам, я попросил её переехать.
Галина помолчала секунду.
— Сюда?
— Пока да. Пока не найдём квартиру побольше. Если ты не против.
Она посмотрела на сына. На его руки — большие, как у отца. На усталое, но спокойное лицо.
— Мишку тоже привезёшь?
— Он через неделю у нас по расписанию.
— Расписание у него. — Галина хмыкнула. — Рисует, говоришь?
— Говорит, что хочет рисовать поезда. Только поезда.
— Серьёзный подход.
Антон усмехнулся. Впервые за две недели — по-настоящему.
— Значит, не против?
— Комнату приберите сами. Я не горничная.
Он встал, наклонился, неловко поцеловал её в висок — давно так не делал, лет с пятнадцати.
— Спокойной ночи, мам.
— Иди уже.
Он ушёл. Галина посидела ещё немного, потом выключила свет.
Утром она встала раньше всех. Поставила чайник, достала из холодильника яйца. Подумала — и достала муку тоже.
Пирог к приезду Мишки надо было учиться печь правильно.
Яблочный.
По Никиному рецепту — надо будет спросить.