Глава 30. Между небом и землёй
Попасть в командировку
После Нового года всё изменилось. Не сразу, но я начал замечать: попасть в командировку становится всё сложнее. Раньше было проще — собрал документы, отправил в департамент, получил деньги, купил билеты. Теперь каждый раз — как пробить стену.
В телекомпании у меня была своя программа. Криминальная. Я сам её писал, сам снимал, часто и сам монтировал. Каждый день — выпуск, в субботу — длинный. Плюс новости, плюс сюжеты. В общем, пахал как проклятый. И когда я уезжал в командировку, это никому не нравилось. Работать некому — так они считали. Хотя программу я снимал впрок, сериями, и она ни разу не страдала. Но новости… новости — это была священная корова. Их надо было делать каждый день, и каждый день кого-то гонять.
Начальница новостей, женщина с тяжёлым характером, строила мне козни постоянно. То документы не подпишет вовремя, то скажет, что без меня не справятся. Руководство телекомпании тоже не спешило. Сначала надо было подготовить документы, потом отправить в департамент правительства округа, там выделяли деньги на билеты, командировочные. И каждый раз это затягивали до последнего. Бывало, билеты приходилось покупать на свои, а деньги переводили уже в процессе.
Зачем? Непонятно. Просто чтобы поднасрать. Как будто им было важно не столько то, что я еду снимать войну, сколько то, чтобы я чувствовал: без них ничего не получится.
Но я ездил. Потому что не мог иначе.
В ту зиму у меня было ещё две командировки подряд. Прямо перед Новым годом. Оператор у меня появился новый — Витек. Молодой, совсем немного старше меня, спокойный, никогда не спорил. Делал всё, что нужно, и лишних вопросов не задавал. Мы с ним быстро сдружились. Я понял: это мой человек.
Мы работали быстро. С утра выезжали, снимали всё впрок, чтобы на несколько дней хватило. А потом заезжали за разливным пивом. Там, на Донбассе, пиво продавали не на разлив, а на развес. Наливали в бутылки, ставили на весы — и ты покупаешь килограммы. Я нигде больше такого не видел. Это была местная фишка, и мы её полюбили. Сидели вечерами, пили пиво, смотрели отснятое, болтали о жизни. Витек слушал мои истории про Жабу, про Боксёра, про Запорожье. Про мою жизнь в Хантах с женщиной и тремя детьми. Рассказывал о себе.
Денег мы заработали много. Командировочные шли, плюс основная зарплата. Я чувствовал, что жизнь налаживается. А потом случилось то, что придало мне статуса.
В я узнал, что выиграл конкурс «Журналист года Югры». Не поверил сначала. Думал, шутка. Но нет — всё серьёзно.
Награждение проходило в большом зале, с камерами, с официальными лицами. Губернатор вручал диплом — не бумажный, а железный, отпечатанный на куске металла. Тяжёлый, холодный, настоящий. И премия — большая сумма. Я стоял на сцене, улыбался, жал руку, а в голове крутилось: вот это да. Журналист года. А ведь ещё недавно я сидел в окопе под Работино и молился, чтобы кассета не накрыла.
Новогодние праздники. Я сидел дома, смотрел в потолок, перебирал в голове события года. И вдруг — какое-то странное чувство. Будто что-то должно случиться. Я не знал, что именно, но внутри зашевелилось беспокойство.
Я открыл ноутбук, зашёл на сайт «Миротворец». Просто так, от нечего делать.
И увидел своё имя.
Антон Войтович. Журналист. Ханты-Мансийск. Фото, фамилия, все данные. Меня добавили.
Я смотрел на экран и не знал, что чувствовать. Страх? Гордость? Странное удовлетворение? Наверное, всё вместе. Меня заметили. Меня посчитали опасным. Для них я стал врагом.
Друзья, особенно Костян, подначивали: «Ханты-Мансийск — это Хохло-Мансийск, там много хохлов. Тебя могут выследить, подкараулить, убить. Смотри, опасно». Я отмахивался, но внутри что-то екало. Всё-таки не каждый день попадаешь в список врагов Украины.
Но, честно говоря, я даже обрадовался. Это придавало веса. Статус, популярность, признание. Сначала страшно, потом — привыкаешь. Как к войне.
Пока на работе всё шло в гору, дома рушилось.
Та женщина, с которой я жил почти два года, мать троих сыновей, всё больше скатывалась в какую-то бездну. Она пила. Не всегда, но часто. И когда пила, становилась неуправляемой. Её сестра, её безумная тётя, их постоянные посиделки — это был какой-то бесконечный круговорот вечеринок. Ей было под сорок, а она вела себя так, будто ей двадцать. Я не понимал этого. Дети, дом, работа — всё это отходило на второй план, когда появлялась бутылка.
Были моменты, которые запомнились навсегда. Один из них — когда меня рвало кровью.
Еще за год до описываемых событий. Мне стало плохо ночью. Я вышел на кухню, меня выворачивало, в раковине была кровь. Я испугался. Позвонил ей — она была у тёти, пила. Сказал: приезжай, мне плохо. Она ответила: «А что такого?» Тётя подхватила: «Чего он не может без тебя? Шагу ступить не может?» Я бросил трубку. Сидел на холодном полу, смотрел на свои руки, и думал: зачем это всё?
Она приехала только утром. Даже не извинилась. А что такого?
Я не держал зла. Наверное, должен был, но не держал. Мне просто было больно. Не физически — физическое прошло. А внутри осталась какая-то пустота, которую ничем не заполнить.
Денег у нас хватало. Две машины в семье, я ездил на Mark II, она на Lada Largus. Ремонт в квартире, техника, одежда. Ни в чём себе не отказывали. Но деньги не спасали. Я понимал, что всё это рано или поздно кончится.
И всё равно перед Новым годом я сделал ей предложение. Кольцо дорогое, за сто тысяч. Она согласилась. Но когда я пытался завести разговор о дате свадьбы, она переводила тему. А я ждал.
Новый год мы встречали с её семьёй. Тихо — если это слово вообще применимо к её семье. Сестра с сожителем, дети. Напивались до свинячьего визга. Мы с её сестрой были единственными более-менее трезвыми в этой компании. Ну и дети. Сидели, смотрели, переглядывались. Я чувствовал себя чужим. В своём доме, с женщиной, которую, как мне казалось, я люблю, я был чужим.
Я не знал тогда, что это начало конца.
***
В те дни, когда я не был в командировках, я ходил на работу хмурый, сосредоточенный. Криминальный журналист, военкор, журналист года, в списке «Миротворца» — всё это требовало держать лицо. Я был важен, я был значим. И я нёс эту важность перед всей этой молодёжью, которая смотрела на меня с уважением или с опаской.
Но в коридорах телекомпании я часто проходил мимо одного кабинета. Там работала девушка. Мы встречались взглядами, улыбались, кивали. Просто так, ничего больше. Я не знал её имени, она не знала моего. А может и знала. Но в этих случайных встречах было что-то, что заставляло сердце биться чаще.
Я не придавал этому значения. У меня была женщина, кольцо, планы на будущее. Какая-то девушка из соседнего отдела — что она может изменить?
Мы смотрели друг на друга. Улыбались. Улыбались. Улыбались. Недели, месяцы.
И однажды она зашла ко мне в кабинет. Протянула руку и сказала:
— Привет, я Яна. Давай знакомиться.
Я посмотрел на её руку, потом в глаза. У неё были большие, добрые и тёплые глаза. И она улыбалась так, будто знала меня давно.
Я протянул руку в ответ. И в этот момент что-то щёлкнуло. Как тумблер, который переключает жизнь с «до» на «после».
— Антон, — сказал я пересохшим горлом.
Мы стояли в моём кабинете, смотрели друг на друга, и я не мог понять, что это — начало-начал или начало конца. Но я знал одно: с этого момента всё будет по-другому.
Дорога в пропасть
После Нового года командировок как будто не стало. Руководство телекомпании перестало меня отпускать. Причины находились самые разные: то не хватает людей в новостях, то программа под угрозой срыва, то бюджет не согласован. Я понимал, что это отговорки. На самом деле им просто не нравилось, что я уезжаю. Что я снимаю не то, что надо. Что я становлюсь слишком заметным.
Я пытался бороться. Писал заявления, доказывал, что программа снята впрок, что новости справятся, что это важно. Но они глухи. Начальница новостей, та самая, с тяжёлым характером, строила козни при каждой возможности. Я чувствовал, что меня выталкивают. Медленно, методично, чтобы я сам ушёл.
А дома всё рушилось быстрее. Та женщина, с которой я жил, пила всё чаще. Мы ссорились, мирились, снова ссорились. Я пытался спасти то, что ещё можно было спасти. Но она, кажется, уже не хотела. Её тянуло в клубы, бары, к подругам. Дети – двое были далеко, старший поступил в военное училище и жил в Санкт-Петербурге, средний – за 300 километров в кадетском корпусе. С нами был только младший, вв ожидании своей путевки в кадетку. Плотный, упитанный, абсолютно не самостоятельный мамин пирожок. А я чувствовал себя лишним. Ненужным.
Я сделал ей предложение, купил кольцо, но она так и не назначила дату. Мы жили в одном доме, спали в одной постели, но между нами была пропасть. Я не понимал, как её перейти. Благо у меня была служебная квартира, где хранились большинство моих вещей и куда я приходил отдыхать душой. Просто сидел на диване и смотрел на стену, завешанную многочисленными наградами. От губернаторов, мэров, генералов МВД, армии и следкома. Много грамот и дипломов, фотографии с фронта и с первыми лицами. Всякие реликвии-экспонаты, привезенные из зоны СВО.
И там, находясь в одиночестве, всё чаще и чаще я начал замечать, что думаю о другой. О Яне. О её светлых глазах, о том, как она улыбалась, когда зашла ко мне в кабинет. Я ловил себя на том, что ищу её взглядом в коридоре, что прихожу на работу раньше, чтобы пройти мимо её кабинета, что выдумываю поводы встретиться с ней взглядом.
Это было глупо. По-детски. Я — взрослый мужик, военкор, журналист года, а веду себя как пацан, который влюбился в первый раз.
Но я ничего не мог с собой поделать.
Сидя сейчас, спустя время, я пытаюсь понять, что тогда произошло. Война, командировки, смерть бабушки, победа в конкурсе, «Миротворец», рушащиеся отношения, Яна. Всё смешалось в один ком, и я не мог разобрать, где правда, а где попытка себя обмануть.
Может, я просто устал. Устал от войны, от лжи, от того, что дома меня не слышат, от того, что на работе строят козни. Может, я искал спасения там, где его не было. Может, наоборот — там, где было.
Яна появилась в тот момент, когда я перестал верить, что меня можно любить. Когда я думал, что я нужен только как функция — зарабатывать, обеспечивать, быть. А она смотрела на меня так, будто я был не журналистом, не военкором, не «человеком из списка», а просто Антоном. Который умеет не только стрелять и писать, но и чувствовать.
Я не знал тогда, чем это кончится. Я до сих пор не знаю, правильно ли я поступил, что, отпустив одно сразу потянулся к другому. Знаю только, что тогда, в тот момент, когда она протянула руку и сказала: «Привет, я Яна», я почувствовал, что ещё жив. Не просто существую — живу. И что, может быть, это и есть та самая правда, которую я искал. Не в окопах, не под ракетами, а в простом рукопожатии и взгляде, который говорит: «Я тебя вижу».