Потом Виктор нашел Серегу Пащенко, школьного приятеля, который работал слесарем на шахте номер семь и квартировал в том же районе, что и сквер. Серега много не говорил, но когда Виктор объяснил, зачем пришел и о ком спрашивает, не отвел взгляд и не соврал. Подтвердил. Да, видел «Волгу» в ту ночь. Да, помнит.
— Да, готов подписать. Если будет где подписывать, и если это действительно куда-то пойдет, а не осядет снова на столе у Коваленко или у Горобца.
— Это пойдет дальше, чем Горобец, — сказал Виктор.
Серега посмотрел на него. Долго.
— Ладно, — сказал наконец. — Я с тобой.
Из шахтерского поселка Виктор вышел на Николая Борца, мужика лет сорока с лишним, бывшего горняка, которого три года назад уволили с шахты без выходного пособия после конфликта с бригадиром, приятелем Чекалина. Борец с тех пор работал сторожем, жил злобой и говорил охотно с любым, кто умел слушать. У него была своя история с Чекалиными, не связанная с Наташей, отдельная, личная. Потерянная работа, сломанный заработок, семья, которая едва сводила концы с концами. Это было важно. Значит, история Наташи не стояла одна. Значит, это было не исключение. Это был способ жизни.
За следующие дни Виктор нашел еще нескольких. Мужчина – Валентин Рева, сорок лет, инженер-технолог на заводе. Три года простоявший в очереди на расширение жилплощади и лишившийся места после того, как отказался платить «благодарность» нужному человеку в исполкоме. Его историю Виктор слушал в парке, на скамейке, в четверг вечером. Рева говорил тихо и глядел куда-то вбок, будто опасался, что кто-то слышит. Сказал в конце:
— Если надо подписать, подпишу. Я уже боюсь меньше, чем злюсь.
Это важное состояние, с которым можно работать. Женщина лет сорока, Галина Приходько, воспитательница в детском саду, которую Дмитрий Чекалин однажды остановил на улице вечером в мае 83-го. Что произошло, она говорила намеками, не прямо. Но Виктор понял. После этого она несколько недель не выходила из дома. Муж нашел ее плачущей в ванной и не знал, что делать. Она никому ничего не объясняла, не потому что не хотела, потому что знала, что объяснять некому и незачем. Теперь, когда пришел этот спокойный мужчина с документами и сказал, что он не один, она говорила. Медленно, с усилием, но говорила.
Молодой паренек, студент местного техникума Алеша Ворона, девятнадцать лет, которого сын Горобца, участкового, избил на танцах просто так, за то, что случайно задел плечом, и которому потом вызванный на место участковый, отец того самого, сказал, что сам виноват, нечего лезть. Алеша до сих пор слегка горбился, как горбятся люди, которых публично унизили и которым не дали возможности ни защититься, ни восстановиться. Он подписал показания, не задумываясь, только уточнил, а меня не посадят за это. Виктор ответил честно, не знаю. Но если не говорить, точно ничего не изменится. У каждого была история. Ни один никуда не ходил. Потому что все знали. Бесполезно. Потому что уже ходили или видели, как ходили другие, и знали, чем это заканчивается. Стопкой бумаг на столе. Постановлением об отказе. Или чем похуже.
Параллельно Виктор методично изучал распорядок. Где живет Чекалин-старший, улица Октябрьская, дом три, первый подъезд, квартира на третьем этаже, крайняя справа. Где бывает Дмитрий, три постоянных места. Бильярдная в подвале Дома культуры по вечерам, шашлычная у автовокзала в обед и по пятницам, квартира приятеля Горобца на Шахтерской после десяти. Где работает следователь Коваленко? Горотдел прокуратуры, второй этаж, третья дверь направо, выходит на обед в час и возвращается к двум. Кто приходит к Горобцу-старшему в неофициальное время? Потому что такие визиты тоже кое-что говорят о системе.
Он не планировал ничего физического, это важно понять с самого начала. Два года в Кандагаре научили его четко разграничивать задачи. Что решается силой и что решается иначе. Сила – последний инструмент, не первый. И главное, в данном случае сила ничего бы не дала. Избей он Чекалина-младшего, к утру сам оказался бы в камере, а дело оказалось бы закрыто с двойным замком. Убей тем более. Это дало бы им все, что нужно, чтобы превратить его в преступника, а их в жертв. Нет, ему нужна была правда. Не та, которую прячут в столе следователя. Та, которую уже невозможно спрятать, потому что она стала общей.
В середине ноября он написал три письма. В областную прокуратуру Донецкой области, в Министерство внутренних дел Украинской Советской Социалистической Республики и в редакцию Центральной газеты «Известия». Писал три дня. Методично, без эмоций. Сухо, конкретно. Дата, место, имена, должности, действия, их последствия. Хронология отказа от расследования. Именно тех, кто принимал решение. Постановление об отказе прилагается. Справка из больницы прилагается. Письменные показания троих свидетелей прилагаются. Показания он собирал три дня перед отправкой. Дед Михайличенко подписал свои, аккуратно, печатными буквами, сослался на свою тетрадь с записью номера «Волги». Серега Пащенко подписал свои, коротко, по делу. Еще один человек из тех, кого нашел через Борца, мужчина по имени Иван Коваль, который работал охранником на автовокзале и видел, как белая «Волга» выехала от сквера около одиннадцати вечера 8 апреля.
Письма он отправил из областного центра, специально поехал туда на автобусе, занял три часа, чтобы не с городского почтамта. В городском почтамте работала племянница Горобца-старшего. Это, возможно, была излишняя предосторожность. Но в Афганистане излишняя предосторожность иногда сохраняла жизнь. Но Виктор понимал, письма – это медленно. Письма могут потеряться. Письма могут осесть на чьем-то столе и пролежать там до момента, когда уже все равно. Жалобы в советских учреждениях имели свойство ждать удобного момента, а момент редко становился удобным. Нужно было что-то, что нельзя было бы потерять или отложить. Что-то, что происходит здесь, сейчас, на глазах у людей.
Вечером 17 ноября он пришел к Сереге Пащенко. Они сидели на кухне, пили чай из граненых стаканов. Говорили тихо, без спешки.
— Есть один вопрос, — сказал Виктор.
Серега молча ждал.
— Завтра суббота. У шахты с утра собираются после ночной смены. Ты готов говорить? Не в письме, не в протоколе. Людям. Вслух.
Серега долго молчал. Смотрел в стакан. За окном шел мелкий ноябрьский дождь.
— Горобец пришлет людей, — сказал он наконец. — Может быть, меня могут уволить.
— Могут, — согласился Виктор. — Но не завтра. Завтра им будет не до этого. А потом посмотрим.
— А если это никуда не пойдет? Ну, соберемся, поговорим, разойдемся.
Виктор покачал головой:
— Не разойдемся. Если сто человек слышат одно и то же, это уже не слух. Это уже знание. Знание нельзя изъять из дела. Нельзя написать постановление об отказе от знания.
Серега поднял глаза, смотрел на него долго:
— Ты уверен?
— Я не уверен ни в чем, — сказал Виктор честно. — Но я знаю, что единственный способ проиграть — это молчать.
Еще одна пауза, длинная.
— Ладно, иду.
На следующий день, в пятницу 20 ноября, Виктор пришел в горотдел прокуратуры, попросил принять его как ветерана боевых действий. Его принял заместитель прокурора Рябаконь, мужчина лет сорока пяти, из тех, что умеют слушать с видом глубокой озабоченности, не обещая ничего конкретного. Виктор положил перед ним папку с документами, копии тех самых, что ушли в область, изложил сухо и емко. Рябаконь слушал, кивал, делал пометки. В конце сказал привычную формулу:
— Мы рассмотрим ваши обращения в установленные законом сроки.
— Тридцать дней, — уточнил Виктор. — Законом предусмотрено до тридцати дней.
— К тому времени, — сказал Виктор все тем же ровным голосом, — об этом деле будут знать в Москве. Письма уже в пути. В «Известия» в том числе.
Рябаконь посмотрел на него внимательнее. Что-то в этом человеке было неудобным. Не угроза. Угрозу он слышал часто и умел с ними работать. Что-то другое. Полное отсутствие страха. Ни бравада и ни наглость. Просто человек, которому объективно нечего терять и который об этом знает. Такие люди выбиваются из системы, потому что система работает на страхе. Убери страх, и рычаг не работает.
— Я лично займусь этим делом, — сказал Рябаконь после паузы.
Виктор встал, застегнул куртку:
— Буду ждать.
И вышел.
Субботу 21 ноября 1984 года у шахты номер семь собирался народ, как всегда по субботам после ночной смены. Мужчины выходили из раздевалок, курили на улице, разговаривали о том о сём. Небольшая площадка перед проходной, не митинговая площадь, обычное место, просто где собираются люди. День был серый, ноябрьский, с резким восточным ветром. Холодно. Но никто не торопился расходиться. Виктор стоял у края площадки, курил. Подошел Серега, потом Борец со своим неизменным хмурым видом. Потом двое других просто стояли. Борец сказал что-то одному из шахтеров, знакомому. Тот переспросил, нахмурился. Подтянулся еще один. Разговор начался сам собой, ни с речи, ни с призыва. Просто один человек говорит другому то, что знает, второй – третьему.
Виктор не выступал, стоял немного в стороне, отвечал, когда спрашивали. Доставал папку, показывал документы, копию постановления об отказе, справку из больницы, подписанные показания. Называл даты, называл имена, ни в запале, ни с пеной у рта. Ровно, четко, как перечень фактов. Через тридцать минут их слушали человек двадцать пять. Через час – около шестидесяти. Мороз давал о себе знать, но люди не расходились. Стояли, курили, переговаривались. Кто-то кивал, кто-то качал головой. Женщина лет сорока пяти, незнакомая Виктору, вдруг заговорила сама. Оказалось, у нее своя история. Мужа год назад уволили с должности после конфликта из-за недостачи в документах, которой не было, но которую бригадир, приятель директора торга Прилуцкого, нарисовал в бумагах. Муж пил с тех пор. Семья еле держалась.
К полудню на площадке стояло больше ста человек. Горобец-старший прислал двух участковых. Они приехали на УАЗике, вышли, оглядели толпу, молча, без обращений, постояли. Один из них был молодой, лет двадцати пяти, с таким выражением лица, будто его поставили перед задачей, решение которой не существует. Потом они переглянулись, сели обратно в машину и уехали. В половине второго к площадке подкатила черная «Волга» с обкомовскими номерами. Из машины вышел человек в длинном пальто, лет пятидесяти, с портфелем, с видом человека, привыкшего к тому, что его появление решает вопросы. Представился инструктором обкома партии. Потребовал прекратить несанкционированное собрание и разойтись. Толпа помолчала. Потом кто-то из задних рядов спросил, почему закрыто дело об осквернении жены офицера, участника боевых действий в Афганистане. Инструктор замялся, сказал, что данный вопрос требует проверки.
— Проверка была, — сказал другой голос из середины толпы. — Три недели. Закрыли. Все есть в документах, — добавил еще кто-то.
Инструктор попытался говорить о нарушении общественного порядка. Толпа засмеялась. Тяжело, не весело, но засмеялась. Инструктор сел в машину и уехал. Больше никто не приходил.
Виктор стоял в стороне и наблюдал. Он думал о том, что главное уже случилось. Ни речи, ни документы – момент, когда сто человек стоят вместе и говорят одно и то же. В советском городе, где молчание было нормой выживания, это был разрыв ткани. Это уже нельзя было зашить обратно. Можно было припугнуть одного, двух, пятерых, нельзя было заставить замолчать весь шахтный поселок, у каждого из которых была своя история с теми же именами.
— Дело Солодовой Н. П. возобновлено. Коваленко отстранен. Назначен следователь из областной прокуратуры. В понедельник приступает к работе.
— Хорошо, — сказал Виктор.
— Солодов, — сказал Рябоконь после паузы. — Вы понимаете, что в следующий раз...
Он не закончил.
— В следующий раз не будет, — ответил Виктор. — Если дело пройдет до конца.
Рябоконь промолчал:
— Пройдет. Я вам это обещаю лично.
Виктор положил трубку, сел за стол. За окном шел снег, первый в этом году, мелкий, крупяной, ноябрьский. Во дворе дед Михайличенко уже убрал свой столик до весны. Двор был пустой. Вот тут, в этот момент, он ожидал почувствовать что-то. Облегчение, победу, хоть что-нибудь теплое. Не почувствовал. Сидел и чувствовал пустоту. Не ту страшную, опустошительную, а просто ровную, как поверхность замерзшего пруда. Дело двинулось, имена названы, система дала трещину. Он сделал то, что мог, но Наташа была в Харькове. И ее внутри что-то было сломано. И это никакое следствие не починит.
Следователь из областной прокуратуры Геннадий Арсентьевич Мороз, сорок два года, педантичный и, потому что говорили люди, знавшие его по другим делам, действительно неподкупный, что в советской юриспруденции 1984 года был редкостью, граничащей с аномалией. Прибыл в Краснозаводск в понедельник 23 ноября. Поселился в местной гостинице. Работал методично, без спешки и без показухи. Три месяца. Опросил тридцать шесть свидетелей. Восстановил хронологию апрельской ночи по минутам. Нашел людей, которые видели и молчали. Теперь им было легче говорить, потому что они больше не были одни. Нашел медицинскую документацию, не только справку из больницы, но и подробные записи дежурного врача Горелова, который не уничтожил тетрадь, хотя, видимо, давил соблазн. Нашел записи деда Михайличенко с номером «Волги» в апреле. Старик отдал тетрадь без разговоров.
Рудченко, тот, что получил квартиру, долго упирался. Мороз работал с ним спокойно и терпеливо, без давления. Просто показал ему документы и объяснил, что дело все равно пройдет и единственный вопрос, будет ли Рудченко свидетелем или соучастником сокрытия. Рудченко сдался на третьей встрече, подписал все, плакал при этом, не так, как плачут от страха, а как плачут от стыда. Федченко, нормировщик, подписал без слез, просто молча, не глядя в глаза. В феврале 1985-го Мороз доложил областному прокурору о готовности дела к передаче в суд. Задержание прошло 3 февраля, рано утром, по адресам. Дмитрий Чекалин, Вячеслав Горобец и Андрей Прилуцкий были задержаны каждый у себя. Без шума, без огласки. Просто пришли и увели.
Рассказывали потом, что Дмитрий кричал и требовал звать отца, что Горобец молчал и смотрел в стену, что Прилуцкий плакал прямо в коридоре. Все это были уже чужие рассказы. Виктора при задержании не было. Он узнал об этом от Сереги в тот же день, вечером. Эдуард Борисович Чекалин подал в отставку с поста председателя исполкома 12 декабря 1984 года. Официальная причина – по состоянию здоровья. Горобец-старший был освобожден от должности начальника горотдела милиции по результатам служебной проверки в середине декабря. Следователь Коваленко получил официальный выговор и был переведен в районную прокуратуру с понижением. Из горотдела в район это чувствительно для человека с амбициями.
Виктор наблюдал за этим всем со стороны. Без злорадства, не было злорадства. Просто фиксировал. Как будто смотрел на карту, где один за другим загораются сигналы. Здесь отставка, здесь перевод, здесь арест. Система, которая казалась монолитной, разваливалась по шву. Процесс над троими длился с апреля по июнь 1985. Виктор присутствовал на каждом заседании, садился в третьем ряду зала, прямо, руки на коленях, как тогда, когда слушал Веру. Молчал, смотрел. Иногда встречался взглядом с кем-то из троих, с Чекалиным однажды, который смотрел в зал тяжелым взглядом человека, все еще не до конца верящего, что это происходит. Виктор выдержал этот взгляд спокойно, без ненависти. Просто смотрел.
Наташа не приехала. Прислала письменные показания через следователя Мороза. Виктор понимал это, понимал и не осуждал. Сидеть в зале, слышать все снова – это пытка, которой никто не обязан. Приговор был вынесен 24 июня 1985 года. Дмитрий Чекалин, восемь лет строгого режима. Вячеслав Горобец, шесть лет. Андрей Прилуцкий, пять лет. Суд квалифицировал действия всех троих по совокупности статей. Зал воспринял это по-разному. Кто-то кивнул молча, кто-то тихо сказал «маловато». Кто-то смотрел прямо перед собой с выражением людей, привыкших к тому, что справедливость – это всегда меньше, чем хотелось бы. Виктор встал, когда все встали, и вышел первым.
На улице было лето, настоящее жаркое донецкое лето, с запахом нагретого асфальта и акациями в цвету. Краснозаводск жил своей жизнью. Автобус проехал по проспекту Ленина, у булочной стояла очередь, дети гоняли мяч на газоне у клуба. Все как всегда, будто ничего не изменилось, будто это был обычный день. Виктор постоял на ступенях суда. Достал папиросу, закурил. Докурил до конца, выбросил. Пошел домой. В тот вечер Серега Пащенко предложил отметить, за справедливость, как он выразился, достав бутылку. Виктор отказался. Не потому что не ценил. Потому что не чувствовал, что есть что праздновать. Серега не обиделся. Хлопнул Виктора по плечу:
— Ты правильный мужик, Витек. Жаль, что так вышло.
Виктор кивнул.
В ноябре 1985 года он получил от Наташи письмо. Первое за больше, чем год. Два листа, аккуратный почерк, которым он мог бы читать в темноте. Она написала, что знает все, что произошло. Вера ей все рассказывала. Что благодарна ему за то, что он сделал. Что сейчас она работает в Харьковской библиотеке, занимается с психологом. Это помогает, медленно, но помогает. Что она хочет, чтобы он жил дальше. Эту фразу она написала два раза, будто знала, что он перечитает. Она не просила его ждать. Она не обещала вернуться. Она говорила ему: «Отпусти, иди дальше, живи». Это было самое доброе, что она могла для него сделать. И это было непереносимо больно.
Он ответил ей, написал спокойно, без упреков, без просьб. Написал, что понимает, что не держит, что хочет ей добра, по-настоящему, не как слово. Что если она когда-нибудь захочет поговорить, он здесь. Она больше не написала. Он подождал полгода, потом перестал ждать. В начале 1986 года Виктор Солодов уехал из Краснозаводска, не в спешке, спокойно, с вещами, переоформив квартиру на мать. Сел в поезд и поехал в Ростов-на-Дону, где у него был старый армейский знакомый, обещавший помочь жильем и работой. Работу нашли быстро. Инструктор по самбо в детской юношеской спортивной школе. Зарплата небольшая, но дело понятное. Краснозаводск остался за спиной. Он не оглядывался. Ростов принял его без лишних вопросов. Большой город живет своей жизнью и людей не спрашивает, откуда пришли.
Виктор снял однокомнатную квартиру на Ворошиловском, пешком до работы пятнадцать минут. Жил просто. Вставал в шесть, работал, возвращался, читал. Книги, которые в молодости не читал, теперь читал. Много. Ремарк, Хемингуэй, Быков. Вечером иногда выходил пройтись вдоль Дона, смотрел на воду. По ночам иногда просыпался с ощущением, что стреляют где-то рядом. Это была афганская история, старая. Врачи говорили, что пройдет со временем. Он просто сидел в темноте и ждал, пока пройдет. Обычно минут через двадцать. Один раз, в 88-м, на улице встретил Колю Сизова, командира первого взвода из его батальона. Узнали друг друга, обнялись. Зашли в столовую, пообедали. Говорили о ребятах, кто как устроился, кто уже нет. Говорили о том, как жить после. Коля женился, ребенок, все хорошо. Рассказывал с той осторожной радостью, с которой люди рассказывают о хорошем тем, у кого хорошего меньше. Виктор радовался за него честно, без зависти, просто радовался.
О Наташе он думал реже. Просто в какой-то момент понял, думать об этом — это ходить по кругу в комнате без двери. Не открыть. Можно только принять, что дверь закрыта, и жить в других комнатах. Примерно в это время начал вести себя иначе с детьми на тренировках. Стал терпеливее, менее требовательным к тому, что легко, и более к тому, что важно. Один из его учеников потом говорил, Солодов никогда не кричал, но после его слов всегда хотелось встать и попробовать еще раз. Виктор об этом не знал. Ему не рассказывали. Он просто работал.
В 93-м году позвонил Серега Пащенко. Говорили долго. Про жизнь, про шахту, которую закрыли, про то, что половина города уехала. Между делом Серега сказал:
— Слышал, Митька Чекалин вышел. В 91-м по амнистии. Уехал, говорят, в Москву.
— Хорошо, — сказал Виктор.
— Хорошо? — удивился Серега.
— Хорошо, что уехал. В Москве он мне не мешает.
Серега помолчал, потом засмеялся, невесело, но добродушно:
— Ты не изменился, Витек.
— Изменился, — ответил Виктор. — Просто не так, как видно снаружи.
Горобец вышел в девяностом, Прилуцкий тоже в девяностом. Отсидели меньше полных сроков, страна менялась, приговоры пересматривались, амнистии шли одна за другой. Виктор сидел на кухне своей ростовской квартиры, когда узнал об этом. За окном играли дети. Лаяла собака где-то во дворе. Обычный осенний вечер. «Что он чувствовал?» Он спросил себя честно. «Злость?» «Нет». «Обиду?» «Прошла давно». «Что-то острое, на секунду как укол. Потом прошло».
Справедливость была. Не полная, как оно всегда бывает в жизни, а не в кино. Три человека сидели. Их отцы потеряли должности. История стала известна. Больше трехсот человек слышали ее в ноябре 1984-го у шахты. В городе, где молчание было нормой, это было много. Но Наташа нет.
Наташа умерла в 2000 году. Виктор узнал об этом от Веры Калиниченко, которая разыскала его через Серегу Пащенко. Написала письмо, простое, в несколько строк. Сердечная недостаточность. Ей было сорок три года. Виктор получил письмо утром, собирался на работу. Куртка в руках. Остановился. Постоял. Повесил куртку обратно.
В комнату вошла Людмила. Они познакомились в 96-м, в очереди в Сберкассу, поженились в 97-м. Она была учительницей географии с дочерью-подростком Катей, которая сначала дулась на чужого мужчину в доме, а потом привыкла, а потом прикипела так, что называла его «папой», без всяких оговорок. Людмила вошла, увидела его лицо и ничего не спросила, просто села рядом и взяла его руку. Они сидели так около часа, молча. Сорок три года. Столько же, сколько ему самому тогда. Он думал об этом числе долго, в нем было что-то острое и несправедливое, как все в этой истории. Женщина, которую он любил, которую сломали и которая прожила шестнадцать лет после этого, делая что-то с собой из этих кусков. Она умерла молодой. Сердце. Врачи говорят «сердечная недостаточность», но врачи не знают всего, что знает сердце о причинах своей усталости.
Он написал Вере ответ. Поблагодарил. Спросил, как она сама. Вера ответила через месяц. Она жила в Харькове теперь. Переехала несколько лет назад. Ухаживала за Наташей последние два года. Написала, что Наташа в конце говорила о нем хорошо, без обиды. Что она не жалела, что он сделал то, что сделал. Виктор перечитал это письмо несколько раз. Потом сложил аккуратно и убрал в ящик стола, к остальным письмам. Ее, своим, чужим.
В 2003 году Виктор вышел на официальную пенсию. Продолжил вести секцию. Неофициально. Два-три раза в неделю за небольшую плату. Молодой тренер, его бывший ученик Андрей, взял его в ассистенты. Виктор не обижался, наоборот, был рад, что можно просто работать с детьми без административной нагрузки. Дети из группы выигрывали соревнования, несколько ушли в профессиональный спорт. Он этим гордился, тихо, не говоря вслух, потому что говорить вслух о гордости казалось ему лишним.
Катя выросла, Людмилы дочь, теперь уже давно взрослая, со своей семьей и двумя детьми. Она называла его папой и говорила детям, это дедушка Витя. Дети называли его так просто, без вопросов. Это было хорошо. Это было, пожалуй, лучшее, что у него было. Эти двое, которые смотрели на него большими глазами и которым он иногда рассказывал истории. Не про войну, про другое. Про степь, про шахту, про деда Михайличенко, который играл в домино в любую погоду, кроме дождя. В Краснозаводск он больше не ездил. Один раз только, в 89-м, хоронить мать. Провел в городе неделю. Город стал другим, немного. Шахта закрылась, народ разъехался, проспект Ленина облупился и потерял последние признаки торжественности. Дом на Октябрьской стоял обычный дом. Дом на Горького стоял тоже обычный. В окне второго этажа горел свет.
Иногда его спрашивали, редко, когда разговор заходил в нужную сторону. Жалеет ли он о чем-нибудь? О том, что сделал? О том, как сложилось? Он всегда думал, прежде чем отвечать. Не потому, что не знал ответа. Потому что хотел отвечать честно.
— Нет, — говорил он, — не жалею.
— Но ведь она...
— Да, это случилось, независимо от меня. Я мог только сделать то, что сделал, или не делать. Я выбрал делать.
— И вы считаете, что это правильно?
Он думал еще секунду:
— Я считаю, что это единственное, что я умел. Возможно, это одно и то же. Есть вещи, которые система не исправляет и не компенсирует, которые просто происходят и остаются.
Три человека сидели в тюрьме несколько лет. Вышли, живут где-то. Виктор не знает где и не хочет знать. Это больше не его дело. Это не та часть истории, о которой нужно думать. Наташа прожила шестнадцать лет после того апреля. Никто не знает, сколько из этих лет было настоящей жизнью, а сколько существованием рядом с тем, что внутри не заживает. Может быть больше хорошего, чем кажется снаружи. Хотелось бы думать именно так.
Виктор Солодов живет в Ростове-на-Дону, ему семьдесят один год. Людмила рядом, поседела, как и он, сидит, смотрит на него с той же внимательностью, с какой смотрела в 96-м в очереди Сберкассы. Катя звонит каждое воскресенье, внуки приезжают на каникулы. Утром он делает зарядку, ту, которую делал всю жизнь, немного медленнее теперь. Читает газеты, иногда ходит посмотреть на тренировки. Шрам остался, он есть, не снаружи, не виден под рубашкой, но он есть. Иногда напоминает о себе, без повода, просто так, в тихий вечер, когда смотришь в окно и думаешь ни о чем особенном. Тогда приходит образ, каштановая коса смеется, зажмурив один глаз. Потом проходит. Жизнь идет дальше. Так и нужно. Жизнь не бывает справедливой и несправедливой. Она просто идет. И иногда единственное, что ты можешь, это идти вместе с ней, сохраняя спину прямой и не оглядываясь слишком часто. Он так и делает. Уже сорок лет.