Автор: Александр Куркин-Букин
Лёгкая туманная дымка поднимается над горизонтом, окутывая округу. Влажная от росы трава приятно холодит костлявые ноги, а чёрные полы рваного плаща едва поблёскивают от первых лучей рассвета.
Я медленно осматриваюсь и открываю свою книгу, на которой уже появился список тех, кого я должна сегодня проводить.
Семь тысяч лет назад я начала свой путь — или, если угодно, смену — придя ещё в обличии красивой юной девы с кудрявыми волосами, развивающимися по ветру. В руке была не коса, а маленький ножичек, чтобы срезать цветочки и класть их на могилы. А вместо чёрного, дымящегося плаща было сияющее в свете луны и солнца белоснежное платье.
Тогда я не понимала, почему моя предшественница, передавая ножичек, смотрела на меня с сожалением и грустью в опустевшем взгляде. Так уж заведено, что мы никогда и ни с кем не разговариваем. Но сейчас, глядя на мир спустя семь тысяч лет, я понимаю, отчего её глаза стали пусты и безжизненны. Как и мои.
Проводя пальцем по списку на шершавой странице, я вслушиваюсь в голоса тех, чьи имена оказываются на пути костлявого пальца. Какой-то старый дедушка шепчет негромко молитву. Чуть ниже юная девушка громко смеётся. Дальше рыдает младенец. Для каждого из них уже уготована своя судьба и история в этой книге. Я, слегка задержавшись, вслушиваюсь в младенческий плач и прикрываю книгу. Меньше всего я люблю приходить к младенцам. Их чистые и непорочные души подобны каплям утренней росы, которую я так люблю ощущать на своих истлевших ногах.
Посмотрев на часы, я замедляю секундную стрелку. Для меня время — это лишь инструмент. Но для людей — это жизнь. Каждая доля секунды, минута, день — это бесценный дар, который был вложен им в ладони при зачатии, но они перестают его ценить, когда взрослеют. Растрачивают великий дар на убиение самих себя и себе подобных.
Время замирает. Обхватив тонкими, длинными пальцами превратившуюся в камень рукоять косы из тиса, я в мгновение оказываюсь у старой мельницы. Её лопасти медленно начинают раскручиваться, как и стрелка на моих часах. У входа сидит старик с помутневшими от старости глазами и негромко шепчет:
— Отче наш, прости, что я не знаю молитв к Тебе, кроме той, что придумал сам.
Я подхожу ближе. Его губы едва шевелятся, а по морщинистой, дряблой коже стекает маленькая слезинка. Открыв книгу, я беру в руку воронье перо и медленно перечёркиваю его имя в списке, поглядывая на циферблат. Ещё секунда — и молитва затихает.
Люди думают, что души умерших очищаются и возвращаются в мир спустя время. Но они правы лишь отчасти. Каждая душа имеет свою память о прошлых жизнях и хранит её вне времени. Как и душа этого старика. Во всех своих прошлых жизнях он был простым фермером: растил скот, взращивал пшеницу. И где бы он ни рождался, его путь всегда заканчивался одной и той же молитвой.
Я присаживаюсь рядом и смотрю на горизонт. Лучи солнца едва касаются крон деревьев и разливаются по пшеничному полю. Телефон старика начинает звонить, но он больше никогда не ответит своей дочери, проснувшейся на другом краю света посреди ночи от резкой боли в груди.
Вновь крепко сжав рукоять косы, чтобы раствориться и появиться у сидящей на больничной кровати молодой девушки, я делаю шаг. Ей всего девятнадцать. На лице блистает улыбка — искренняя, настоящая, как и она сама. А ясные зелёные глаза горят жизнью, которая вот-вот угаснет. Рядом сидит её мама и показывает фотографии, которые только что сделала на смартфон. Девушка вновь заливается смехом:
— Капец! Я как лампочка, блин! — отшучивается она и медленно натягивает платочек на голову.
В кабинет заходит доктор и вызывает маму на разговор. Осматривая палату, он украдкой улыбается девушке и прикрывает дверь. Я присаживаюсь рядом и, достав книгу, перелистываю на страницу с её именем. Стрелка часов завершает свой ход, а моя рука медленно перечёркивает её имя. Девушка, улыбнувшись, кладёт голову на подушку и тихо засыпает. Без страха, без сожаления, без боли.
Всегда удивлялась докторам. Они обладают чуйкой особого сорта и почти всегда выводят родственников перед моим приходом.
Провожу рукой по щеке девушки и растворяюсь, оставив лишь лёгкий сладковато-металлический привкус в воздухе с нотками ладана и увядших цветов.
Слух пронзает младенческий плач, когда я оказываюсь у маленькой кроватки. Маленькие пальчики крепко сжаты в кулачки. Ей всего три месяца. Увидев меня, она мгновенно замолкает, и её большие глазки, полные небесной синевы, смотрят на меня с любопытством. Я присаживаюсь рядом с ней и вожу пальцем над ней, изображая червячка. Она звонко начинает смеяться и пытаться дотянуться до моей костлявой руки. Сидящий на подоконнике кот с шипением подскакивает и, распушив хвост, смотрит на меня глазами, полными гнева.
Кошки всегда видят то, чего не дано видеть людям. Я убираю руку от кроватки и, взглянув на часы, протягиваю руку коту. Он, ворча, подходит ко мне, садится в гордой позе и смотрит на младенца. А после запрыгивает в кроватку, ложится у изголовья, глядя на меня глазами, полными грусти.
Кошки всегда вызывают у меня особое чувство сожаления и уважения к ним. Ведь когда я прихожу, они почти всегда заключают договор со мной. Их жизнь — за жизнь человека, длиною равной их непрожитым годам. Иногда это бывает пару лет, а иногда и два десятилетия.
Кот, словно попрощавшись с младенцем, мокрым носом утыкается в головку и выходит из комнаты, лишь изредка оглядываясь, чтобы убедиться, иду ли я за ним. Словно боится, что я нарушу наш с ним договор. Но я никогда его не нарушаю.
Перед тем как пойти за ним, я склоняюсь над младенцем и легонько дую на его грудь, отдавая то, что забираю у кота. Жизнь за жизнь.
Уже выходя из подъезда, вижу, как зазевавшийся водитель не успевает затормозить. Время замирает, и я ловлю взгляд кота, полный грусти, направленный в мою сторону. Подхожу к нему и провожу рукой по мохнатой шерсти на прощание.
Стрелка на часах начинает медленный ход, и я слышу громкий звук небесного горна. Подняв к небу взгляд, до хруста окостеневших пальцев сжимаю рукоять косы и оказываюсь на том самом месте, где ровно семь тысяч лет назад стояла ещё совсем молодой и юной.
На тропинке, поросшей по краям багульником, стоит девушка. Её безмятежный взгляд сменяется ужасом при взгляде на меня. Я, медленно ступая, приближаюсь и, трясясь руками, рухнув на колени, протягиваю ей косу и книгу с часами. Когда её руки касаются косы, она вздрагивает и замирает. Глаза наполняются чёрной мглой, а белоснежное платье начинает тускнеть.
Поднявшись с колен, я отдаю ей последний атрибут — кольцо из матового обсидиана, чтобы быть не зримой для людей.
Делаю последний вдох, чтобы как следует насладиться сладковатым запахом трав и деревьев, и растворяюсь в долгожданном, вечном забвении.
Конец.