Андрей Петрович всегда заходил в цех ровно в 7:45. Пятнадцать минут до смены, чтобы спокойно переодеться, проверить журналы и выпить стакан крепкого чая с лимоном в подсобке. Так он делал последние двадцать пять лет. Из них двадцать он был просто «Петровичем», а последние пять — «Андреем Петровичем», старшим инженером службы автоматизации.
Завод стоял на окраине, но Андрей Петрович любил эту дорогу. Старый «Фольксваген» знал каждый люк и каждую яму. В машине играло радио «Ностальгия», и пока Крис Ри подпевал про то, как круто быть идиотом, Андрей Петрович чувствовал себя на своем месте.
Сегодня он ехал с тяжелым сердцем. Вчера уволился молодой, но толковый слесарь Коля. Провожали в «Рюмочной» за проходной. Коля, хлопнув его по плечу, сказал: «Петрович, ты же мозг тут. А сидишь в начальниках цеха? Иди в главные инженеры, пока не поздно». Андрей Петрович тогда отмахнулся, мол, и тут неплохо. Но ночью не спалось.
На самом деле, три месяца назад освободилось место главного инженера. Должность, под которую Андрей Петрович подходил идеально: знал все системы от «Электроники» до последних китайских контроллеров, умел ладить с коллективом и, что редкость, до сих пор мог в выходной приехать по аварийному вызову и сам полезть в щиток с отверткой.
Он зашел в кабинет к директору, Дмитрию Юрьевичу. Директору было сорок пять, он носил модные очки без оправы и любил слово «проактивный».
— Дмитрий Юрьевич, я насчет вакансии главного инженера. Хочу предложить свою кандидатуру, — сказал Андрей Петрович, прикрыв за собой дверь.
Директор оторвался от монитора. Взгляд у него был быстрый, оценивающий.
— Андрей Петрович, — он сделал паузу, поправил ручку на столе. — Ваш опыт... он бесценен. Вы наша опора. Но вы поймите, сейчас время такое. Нужно быть на острие. Цифровизация, внедрение новых протоколов связи, бизнес-процессы...
— Я прошел курсы повышения квалификации в прошлом году, — тихо сказал Андрей Петрович. — У меня есть удостоверение.
— Да-да, я знаю. Но, понимаете, на эту должность нужен... другой вектор энергии. Более молодой, скажем так. Чтобы вкалывать сутками, ездить на выставки, переговоры. Вы же... — директор запнулся, подбирая слова, — вы человек основательный, надежный. А нам сейчас нужен драйв. И потом, возраст... это риск для компании. Вдруг здоровье? Мы же переживаем за вас.
Андрей Петрович почувствовал, как в груди что-то сжалось. Не обида даже, а какая-то тягучая, вязкая горечь. Ему пятьдесят два. Он ни разу не брал больничный за последние семь лет, а молодой «вектор энергии», которого директор хотел взять со стороны, по слухам, раз в квартал ходил к мануальщику.
— Хорошо, — только и сказал Андрей Петрович. — Я понял.
Весь день он работал молча. А вечером не пошел сразу к машине, а сел на скамейку у проходной. Завод гудел. Мимо проходили люди. Молодые парни в наушниках, женщины в спецовках, обсуждающие огурцы на зиму.
Он смотрел на красное кирпичное здание, в котором провел лучшие годы, и вдруг остро понял: потолок. Не тот, что из гипсокартона в кабинете директора, а стеклянный.
Прозрачный. Ты видишь, куда надо расти, видишь вершину, но как только пытаешься поднять голову — упираешься лбом в холодную, невидимую гладь.
Дома жена, Люда, накрывала ужин. Она работала бухгалтером в маленькой фирме, была женщиной практичной.
— Что случилось? — спросила она, глянув на его лицо. — Опять этот автобус с тормозами?
— Нет. Сказал, что я стар для роста.
Люда положила ложку. Помолчала.
— А ты хотел?
— Хотел.
— Значит, так. — Люда села напротив. — А что ты умеешь, кроме этих ваших реле и контроллеров?
— Все умею, — усмехнулся Андрей Петрович. — Могу частную практику открыть. Автоматика для коттеджей, умные дома, системы безопасности. Спрос есть. Раньше я для души делал знакомым, а можно на поток поставить.
— А работать где? Гараж есть. Деньги на закупку — снимем с депозита, который на «черный день» копили.
— Так это же черный день, — развел руками Андрей Петрович.
— Черный день — это когда ты инсульт ловишь от унижений, — отрезала Люда. — А тут дело.
Он смотрел на тарелку с борщом. За спиной висела икона, подаренная матерью, и календарь с котиками, который Люда купила в метро. В голове шла борьба.
Вариант первый: смириться. Еще восемь лет до пенсии. Вставать в 6 утра, ехать по той же дороге, смотреть в глаза «вектору энергии», который будет младше его на пятнадцать лет, но будет командовать им, Петровичем. Получать ту же зарплату, копить на дачу, раз в год ездить на Азовское море. Спокойно. Стабильно. Тоска.
Вариант второй: риск. Уволиться по собственному. Взять выходное пособие, купить нормальные станки, найти первых клиентов. Можно прогореть. Можно остаться без всего в пятьдесят два года. Можно, наоборот, выстрелить. Трясучка, бессонные ночи над сметами, поиск заказчиков. Страшно до дрожи в коленях.
— А если не получится? — спросил он у Люды.
— Ты вон Коляну, сыну моего начальника, дом за три месяца обвел? Получилось. И Люське из сорок пятой квартиру? Тоже получилось. Почему у других получится, а у тебя нет?
Андрей Петрович съел борщ. Потом котлету с пюре. Потом выпил компот. Он чувствовал, как внутри него что-то переламывается. Наверное, тот самый невидимый стеклянный потолок, о который он бился лбом.
Утром он снова заехал на завод ровно в 7:45. Прошел в цех, собрал свой инструмент, переложил журналы на столе. Написал заявление на увольнение. «По собственному желанию, в связи с выходом на пенсию», — вывел он шариковой ручкой, хотя до пенсии было далеко. Просто он не хотел объяснять настоящую причину.
Когда он вышел из проходной в последний раз, держа в руках пакет с запасной робой и кружкой, солнце светило прямо в глаза. Он достал телефон, нашел в контактах номер Николая, того самого слесаря.
— Коля, привет. Ты говорил, у твоего шурина стройка за городом? Есть кому систему безопасности поставить?
— Петрович?! — удивились в трубке. — А вы чего в рабочее время?
— А я теперь сам себе директор, — сказал Андрей Петрович, и эти слова прозвучали странно, но приятно. — Есть предложения?
Он сел в свой старый «Фольксваген». Радио «Ностальгия» заиграло старую песню. В салоне пахло кожей и бензином.
Страх остался. Он сидел где-то под ложечкой, напоминая о себе тупой болью. Но вместе с ним в груди разрасталось что-то новое. Там, где раньше был ровный, монотонный гул завода, теперь звенела тишина свободы.
Андрей Петрович завел мотор. Стабильность осталась в прошлом. Впереди было неизвестность, и от этого почему-то хотелось улыбаться.