Красная коробочка лежала перед ним на столе. Металл холодный. Бархат красный.
— За высокие показатели в уборочной, — Григорий Ильич поднял палец, — и за личный пример в социалистическом соревновании, бригадир пятой полеводческой бригады Леонид Сергеевич Кузьмин награждается знаком «Ударник коммунистического труда».
Леонид взял коробочку. Открыл. Значок на бархате: красный флаг, профиль Ленина, лавровая ветвь.
— Спасибо, Григорий Ильич.
— Ты не благодари, ты оправдывай. — Секретарь подошёл к окну, поправил занавеску. — На тебя бригада смотрит. Тридцать человек.
Мороз ударил в лицо. Декабрьское солнце висело низко, белое, без тепла. Тридцать три года, бригадир пятый год, награда — первая. Надо бы позвонить матери. Скажет: «А я говорила, сынок, не зря горб гнул».
Он свернул за угол конторы — и остановился.
У гаража стоял его комбайн. Новый, СК-4. Капот поднят. Жатки сняты. Моторная группа разобрана. А рядом, на перевёрнутом ящике, курил сменщик Сашка Копылов.
— Ты чего творишь?!
Сашка вздрогнул. Лицо злое, опухшее. Под глазами синева.
— Маслонасос заклинило на пробном пуске. Думал, клапана, а там всё в стружке.
— Это новый комбайн! — Леонид заглянул под капот. Всё в масле, провода болтаются, поддон валяется на снегу. — Ты зачем сам полез? Надо было акт составлять, слесарей вызывать!
— А слесарей кто зимой заставит? — Сашка встал, бросил окурок. — Вы все на собраниях, а мы тут железо ворочай. Три часа в холодном гараже провозился. А он плюётся и масло не качает.
— Я не на банкете. Меня в партком вызвали. Награждение.
— А толку? — Сашка усмехнулся криво. — Нам зарплату за прошлый месяц не дали, а ты со значком ходишь. Мне жена вчера сказала: или деньги, или развод. Ты её кормить будешь со своей награды?
— Я тут при чём? Я за тебя перед начальством отдуваюсь! Твои наряды закрываю, прогулы прикрываю!
— Отдуваешься? — Сашка засмеялся, но глаза остались злыми. — Тогда иди в бухгалтерию, отдувайся. Или ты только перед парткомом мастак? Значок получить — это мы умеем. А людям зарплату выбить — так это не к нам.
Развернулся и пошёл, проваливаясь в сугробы.
Леонид остался один. Достал из кармана коробочку. Открыл. Значок блеснул на декабрьском солнце. Показалось, что этот маленький кусочек металла весит целый пуд. Он сжал его в кулаке. Острые края впились в ладонь.
В бухгалтерию он не пошёл. Зашёл в гараж, надел старый ватник, взял ящик с инструментами. И полез в комбайн.
На пятой шпильке ключ сорвался — Леонид с размаху ударил костяшками по блоку. Боль пронзила руку. Он зашипел, прижал пальцы ко рту. Почувствовал вкус масла и крови.
— Чёрт бы вас всех, — прошептал в темноту.
— Леонид, ты? — от входа. Помощник Василий, молодой парень с соседней улицы, щурился в полутьму. — Свет горит. Чего тут?
— Насос заклинило. Разбираю.
— Так это ж по гарантии надо. Или слесаря вызвать.
— Слесарь кто? Петрович? Он до мая пропьётся. А нам к весне готовить.
Василий помолчал. Потом снял полушубок.
— Давай помогу. Что крутить?
Леонид хотел сказать «иди домой». Слова застряли. В горле вдруг стало тесно. Он кивнул и протянул второй ключ.
Собирали до одиннадцати. Когда последняя деталь встала на место, Леонид повернул ключ. Двигатель схватил с пол-оборота. Заурчал ровно. Масляное давление встало на отметку.
— Всё, — сказал Леонид. И почувствовал, что ноги не держат. — Спасибо, Вась. Иди домой.
Леонид остался один. Слушал, как потрескивает остывающий металл. Потом достал коробочку, открыл. Свет переноски упал на значок жёлтым пятном.
— Ударник, — сказал он вслух. Смех получился горьким.
Ночью не спал. Лежал на спине, смотрел в потолок. Вера спала рядом, свернувшись калачиком. Будить её не стал.
Мысли были тяжёлые. Про бригаду, про план, про зарплату, про Сашку Копылова. Вспомнил, как в августе убирали хлеба. Комбайны старые, ломались каждый день. Запчастей нет, масла нет. А план горит. Метался между полем, гаражом и конторой, выпрашивая то одно, то другое. Сдали в итоге. Не лучшие показатели — но сдали.
За это и дали значок. А у людей второй месяц пусто.
Он закурил, приоткрыв форточку. Морозный воздух потянул в комнату.
— Не спишь? — Вера приподнялась на локте.
— Не спится.
— Из-за значка?
— И из-за него тоже.
— Ты что, не рад? Тебе же дали, не кому-то.
— Признали. А Сашка комбайн разобрал. Сказал, мы на собраниях, а они железо ворочают.
— Так это ж его работа.
— Его. Только он про зарплату ещё сказал. Что не выбьем.
— Ты — кассир? — Вера обиделась.
— Я — бригадир. Значит, отвечаю.
Утром вышел рано. На улице ещё темно. Шёл по скрипящему снегу — и увидел мужика. Тот шёл навстречу, широкий, в телогрейке, с хлебом под мышкой. Завёрнутым в газету — кирпич чёрного. Смотрел себе под ноги. Молча.
Леонид не знал его. Может, с фермы. Может, из соседней бригады. Но что-то в этой спине, в этом молчаливом кирпиче хлеба — что-то встало в нём поперёк горла.
Он дошёл до парткома. Остановился у входа. Достал коробочку из кармана. Открыл. Значок лежал на бархате — холодный, красивый. Леонид закрыл её и вошёл.
Григорий Ильич что-то писал. Увидел Леонида, отложил ручку.
— Присаживайся. Готов к собранию?
— Готов. Только я вот что, Григорий Ильич…
Он достал коробочку. Открыл. Вынул значок. Положил на стол. Металл глухо стукнул по дереву.
— Не заслужил ещё. Пусть пока у вас полежит.
Григорий Ильич смотрел на значок. Потом — на Леонида.
— Это отказ от награды?
— Не отказ. Возврат. На хранение. — Леонид усмехнулся уголком рта. — Я вчера комбайн до ночи чинил. Новый. Пока чинил — думал. У нас в бригаде зарплату два месяца не платят, а мне значок вручают. У Копылова жена разводом грозит, а я на доску почёта иду. Люди работают, а денег нет. И я, получается, с этим значком на груди как от них отгораживаюсь.
— Геройство показываешь?
— Нет. Я просто не могу. Понимаете? Не могу сейчас его носить. Мне завтра к людям выходить. Как я им в глаза посмотрю, если у меня значок, а у них пустые карманы?
Григорий Ильич долго молчал.
— Знаешь, что тебе скажут? — тихо. — Что недисциплинированный. Что награду не ценишь.
— Знаю. — Леонид кивнул. — Но вы сами знаете, что у нас творится. Директор в район ездил, деньги просить. Не дали. А мы план сдали. Так почему у нас денег нет?
Он встал.
— На собрание приду. Отчитаюсь, как положено. А значок… пусть у вас полежит.
Вышел, не оборачиваясь.
Собрание началось в десять. Директор говорил бодро, с цифрами. О задержке зарплаты — ни слова.
Леонид слушал и думал о своём. О том, что через неделю Новый год, а дома даже ёлки нет. Вера хотела поставить. Он отмахнулся — некогда. Зря.
— Слово предоставляется бригадиру пятой бригады Кузьмину.
Леонид вышел к трибуне. Кашлянул.
— Товарищи. О подготовке к севу — коротко. Техника не вся готова. Комбайн СК-4 вчера вышел из строя. Чинили своими силами. К весне отремонтируемся.
Помолчал.
— Но я не об этом. Я о людях. Работаем неплохо, планы выполняем. Только один вопрос есть. Деньги. Уже второй месяц бригада без зарплаты. И когда вчера мне вручали значок «Ударник»… я не смог его взять. Потому что какой я ударник, если у моих людей пустые карманы?
Помолчал.
— Я вернул значок. Сказал — пусть полежит. Когда зарплату выдадут — тогда и награда будет в радость. Спасибо.
Тишина длилась секунды три. Потом в дальнем углу кто-то захлопал — один раз, неуверенно. Потом ещё. Леонид сел, опустил голову.
Вечером зашёл в гараж. Сашка Копылов стоял у комбайна, крутил в руках деталь. Увидел Леонида — напрягся.
— Чего пришёл?
— Посмотреть. Как техника?
— Нормально. Утром завёл — работает как часы.
— Это мы вчера с Василием до ночи чинили. Стружка была в масляной системе.
Сашка промолчал.
— Слушай, Саш. Ты вчера про зарплату говорил. Понимаю, злость у тебя. Я сегодня значок вернул. Сказал — не заслужил, пока людям деньги не выдадут.
Сашка поднял голову. В глазах мелькнуло недоверие.
— Зачем вернул?
— А на фига он мне? Без него работа та же. А с ним — как будто я от вас отдельно. Не хочу я отдельно.
Достал пачку папирос. Протянул Сашке. Тот взял, закурил.
— Дурак ты, Лёнька, — сказал он. Без злости. — Из-за принципа от добра отказываешься.
— Не от добра. От совести.
Помолчали. Пар от дыхания смешивался с дымом.
— Ты завтра к нам приходи, — сказал вдруг Сашка. — Жена пирогов напечёт. Новый год всё-таки.
— Приду. Обязательно.
Дома ждала Вера. Стояла у плиты.
— Ну что?
— Ничего. Всё нормально.
— А значок?
— Полежит пока. — Он подошёл, обнял её за плечи. — Слушай, я тут подумал насчёт ёлки. Завтра схожу в лесок. Срублю маленькую.
Вера удивлённо посмотрела на него. Потом улыбнулась.
— Хорошо. Давай.
Он лёг на диван, взял книгу. Читать не стал. Смотрел в окно на тёмное небо. На душе было спокойно — так спокойно, как не было уже давно. Не потому что всё наладилось. Просто потому что завтра снова в гараж, к своим комбайнам, к своим людям.
А красная коробочка лежала в сейфе парткома. Значок на бархате. Фамилия Кузьмина — первой в списке на доске почёта.