Алина не ответила сразу.
Она сделала чай, переоделась, съела половину бутерброда, который не почувствовала на вкус, и всё это время телефон лежал на столе экраном вверх, и сообщение никуда не исчезало.
"Алина, мне нужно с тобой поговорить. Это важно. Пожалуйста."
Габриэлла Конти была женщиной, которую Алина уважала и немного боялась одновременно. Небольшая, сухощавая, с прямой спиной и взглядом, который, казалось, видел людей насквозь — не со злостью, просто точно. Она никогда не говорила лишнего. Если Габриэлла говорила — это было по делу.
За семь лет она ни разу не вмешивалась.
Ни разу не позвонила, не написала, не сказала сыну ни слова — во всяком случае, вслух, при Алине. Хотя Алина была почти уверена, что видела всё. Такие женщины всегда видят.
И молчат. До определённого момента.
Алина взяла телефон.
"Габриэлла, добрый вечер. Я вас слушаю."
Ответ пришёл почти мгновенно — значит, ждала.
"Не в сообщениях. Можете говорить?"
Алина смотрела на экран. Потом встала, подошла к окну. За стеклом был тихий двор, фонарь качался на ветру, по асфальту ехал одинокий велосипедист в куртке не по сезону.
Она нажала на звонок.
— Алина. — Голос Габриэллы был таким же, как всегда — ровным, негромким, с лёгким северным акцентом, который она так и не потеряла за десятилетия жизни в Милане. — Спасибо, что позвонила.
— Вы написали, что важно.
— Да. — Короткая пауза. — Марко мне сказал, что ты уехала.
— Да. Я вернулась в Москву.
— Я знаю. — Ещё одна пауза, чуть длиннее. — Алина, я хочу сказать тебе кое-что. Не от него. От себя.
— Я слушаю.
— Я видела, что происходило. Все эти годы. — Голос Габриэллы не изменился, но в нём появилось что-то, чего Алина раньше не слышала. Что-то похожее на усилие. — Я должна была сказать раньше. Я не сказала. Это моя вина тоже.
Алина не ответила. Она стояла у окна и смотрела на фонарь.
— Он звонит мне каждый день. — Продолжила Габриэлла. — Говорит, что ты не берёшь трубку. Просит, чтобы я поговорила с тобой. Убедила вернуться.
— И вы звоните, чтобы убедить?
— Нет. — Твёрдо сказала та. — Я звоню, чтобы сказать тебе: не возвращайся. Ты правильно сделала, что уехала. Я рада, что у тебя хватило сил.
Алина закрыла глаза.
Семь лет она ждала, что кто-то скажет ей это. Не ты всё придумываешь, не он же любит тебя по-своему, не в каждой семье бывает. Просто — ты правильно сделала.
— Спасибо. — Сказала она. Голос получился тихим.
— Береги себя. — Габриэлла помолчала. — И прости меня за то, что молчала так долго.
Связь прервалась.
Алина стояла у окна ещё несколько минут. Велосипедист давно уехал, фонарь всё качался, двор был пуст.
Потом она вытерла щёку, которую не заметила как намочила, и пошла мыть чашку.
Воспоминания приходили ночью — она давно это заметила. Днём можно было держаться: работа, люди, движение. Ночью — нет.
Она лежала в темноте и не пыталась остановить их. Просто смотрела в потолок и давала им идти.
Первый год в Милане был настоящим — она была в этом уверена до сих пор. Марко тогда был другим, или она видела другого, или он старался. Они ходили на выставки, спорили об искусстве до полуночи, ездили на выходных в Комо или Геную, и он смотрел на неё так, что она думала — вот оно.
Потом что-то начало смещаться. Медленно, почти незаметно — как почва под фундаментом, которая уходит не сразу, а постепенно, год за годом.
Сначала — маленькие замечания. Ты слишком много смеёшься в компании, это выглядит несерьёзно. Потом — ограничения, которые преподносились как забота. Зачем тебе встречаться с этой Кьярой, она плохо на тебя влияет. Потом — контроль, который он называл порядком. Я просто хочу знать, где ты, это нормально для пары.
А потом — и она не могла вспомнить точно, когда именно это случилось — она обнаружила, что стала другой. Тихой там, где была звонкой. Осторожной там, где была смелой. Она взвешивала каждое слово перед тем, как произнести. Она думала — как он на это отреагирует — раньше, чем думала — а чего хочу я.
Однажды в галерее молодой художник — лохматый, весёлый, с красками на рукаве — сказал ей: вы знаете, у вас такой взгляд, будто вы всё время ждёте разрешения что-то сказать.
Она тогда засмеялась и отмахнулась.
А ночью не спала.
Потому что он был прав.
Утром она проснулась от звука дрели.
Алина села на кровати и прислушалась. Звук шёл из коридора — со стороны квартиры напротив.
Она посмотрела на часы. Половина девятого.
Умылась, сварила кофе, вышла в коридор — не специально, просто за почтой. Дверь Антона была приоткрыта, из-за неё доносился звук дрели и тихое радио.
Алина остановилась.
Из щели между дверью и косяком было видно краем — он стоял у стены в тёмной футболке, сверлил что-то сосредоточенно, без спешки.
Она не стала смотреть дольше, чем нужно.
Взяла почту — счёт за коммуналку и рекламный буклет — и пошла обратно.
Но уже у своей двери замедлила шаг.
Хорошо, когда есть куда деть руки.
Она подумала об этом вчера и не переставала думать с тех пор. Потому что понимала это — физически, изнутри. Это не было красивой фразой. Это было признанием.
Она зашла к себе, налила кофе и открыла ноутбук.
Работа. Нужно готовиться к Болонье.
Только она успела открыть первый документ, как в дверь постучали.
Она открыла.
Антон стоял на пороге с перфоратором в руке и смотрел на неё с лёгкой неловкостью, которая на его лице выглядела почти трогательно.
— Разбудил?
— Нет, я уже не спала.
— Сверлю полку. Если мешает, скажите, подожду до вечера.
— Не мешает. — Алина прислонилась к дверному косяку. — Вы сами делаете ремонт?
— Не ремонт. Просто полку.
— Давно собирались?
Он чуть помолчал.
— Три года.
Алина посмотрела на него.
— И что изменилось сегодня?
Антон переложил перфоратор из руки в руку. Посмотрел куда-то мимо неё — не уклончиво, а скорее как человек, который подбирает точное слово.
— Не знаю. — Сказал он наконец. — Проснулся и решил.
Алина кивнула.
— Антон. Если вам нужна вторая пара рук — я умею держать уровень.
Он остановился. Обернулся.
Смотрел на неё несколько секунд — с тем самым выражением, которое она ещё не научилась до конца читать. Что-то оценивающее, но не холодное. Скорее — проверяющее. Как будто каждый раз, когда она говорила что-то неожиданное, он сверял это с какой-то своей внутренней таблицей.
— Хорошо. — Сказал он.
И ушёл к себе, оставив дверь приоткрытой.
Алина постояла секунду. Потом улыбнулась, поставила кофе на стол и пошла за ним.
Полку они повесили за сорок минут.
Алина держала уровень, Антон сверлил, потом вбивал дюбели, потом они вместе примеряли доску — она оказалась чуть длиннее, чем нужно, и это его явно раздражало, хотя внешне было почти незаметно.
— Можно подрезать. — Сказала Алина.
— Знаю.
— У вас есть ножовка?
— Есть.
— Тогда в чём проблема?
Он посмотрел на неё.
— В том, что я мерил три раза.
Что-то в его лице дрогнуло — не улыбка, но близко.
— Семь лет рядом с перфекционистом. — Ответила она спокойно. — Поневоле начинаешь думать наоборот.
Антон помолчал.
— Он был перфекционистом?
— В том, что касалось других. — Коротко сказала Алина. — В том, что касалось себя — нет.
Больше она не стала объяснять, и Антон не спросил.
Это тоже она в нём заметила — он не давил. Если человек останавливался, он останавливался вместе с ним. Не лез дальше.
Полку подрезали, повесили, выровняли.
— Хорошо. — Сказал Антон, глядя на результат.
— Хорошо. — Согласилась Алина.
Она уже надевала куртку в прихожей — возвращаться к себе, к ноутбуку, к Болонье — когда увидела на маленькой тумбочке у входа фотографию.
Единственную в квартире.
Небольшая, в простой рамке. На ней — Антон, моложе лет на пять, и рядом с ним женщина. Светловолосая, смеющаяся, она смотрела не в камеру, а на него.
Алина отвела взгляд раньше, чем он успел заметить, что она смотрит.
— Спасибо за помощь. — Сказал он.
— Не за что.
Она вышла на лестницу, и он закрыл дверь.
Алина стояла и смотрела на закрытую дверь.
Значит, она всё-таки есть — или была — эта женщина.