Я всегда считал себя человеком внимательным. На работе эта черта была моим главным оружием: я замечал, как дрогнул голос партнера при обсуждении цены, как слишком быстро он отвел взгляд, подписывая пункт о неустойке. Моя наблюдательность кормила нашу семью. Дома же я позволял себе выдохнуть. Дома была Катя — мой якорь, мой тихий порт, привычный пейзаж за окном, который не нужно изучать с лупой. Или так мне казалось.
Идея нанять водителя исходила от неё, но я её одобрил мгновенно. Катя любила повторять, что я умею решать проблемы, просто нажимая нужные кнопки. В тот вечер она нажимала на все мои.
— Саш, ну посмотри на меня, — она откинулась на спинку стула, проведя рукой по волосам. — Я приезжаю к маме, и мне хочется спать, а не разговаривать. В спортзал я еду как на каторгу, потому что час в пробке туда, час обратно. Я, знаешь, начинаю чувствовать себя… овощем. Овощем в красивой обертке.
Она говорила, играя вилкой в салате Цезарь, и её голос звучал так, будто она оправдывалась за то, что просит слишком много. На самом деле она просила немного — просто немного комфорта.
— Хорошо, — сказал я, откладывая телефон. — Наймем. Только давай подойдем к этому серьезно. Не хочу, чтобы рядом с тобой оказался какой-нибудь лихач или, наоборот, зануда, который будет учить тебя жизни.
Она улыбнулась — той самой усталой, но благодарной улыбкой, ради которой я, казалось, и работал по шестнадцать часов в сутки.
— Спасибо. Только найди кого-то… адекватного. Не молодого выскочку, который будет пялиться в зеркало заднего вида на свои бицепсы. И не старого ворчуна, который будет вздыхать о временах, когда бензин стоил копейки.
— Есть пожелания по возрасту? — спросил я, уже мысленно составляя текст объявления.
— Не знаю, — она пожала плечами. — Пусть будет невидимкой. Чтобы я садилась в машину и забывала, что за рулем кто-то есть. Просто чтобы меня возили из точки А в точку Б. Без лишних разговоров, без советов, без… ну ты понял.
Я кивнул. Мне нравилась идея «невидимки». Катя — моя жена, и рядом с ней не должно быть никого, кто мог бы нарушить её покой или, не дай бог, создать лишнее напряжение. Я разместил объявление на нескольких ресурсах, указав все требования: опыт от десяти лет, отсутствие вредных привычек, знание города, спокойный характер.
Откликов оказалось немного. Люди, которые готовы работать с частниками на таких условиях, — это особая порода. Кто-то хотел больше денег, кто-то не подходил по графику, кто-то вызывал подозрения уже по резюме. После первичного отсева у меня осталось пятеро. Троих я решил пригласить на личную беседу. К себе домой. В субботу.
Я хотел, чтобы Катя участвовала. В конце концов, это её водитель, и она должна чувствовать себя комфортно.
В субботу утром Катя надела неброское платье, поправила макияж и села рядом со мной на диван в гостиной с видом строгого критика. Я поставил на стол бутылку воды и блокнот.
Первый кандидат, Антон, появился ровно в двенадцать. Слишком ровно — будто стоял за углом и ждал, пока стрелка часов дернется. Ему было около тридцати пяти, он был одет в дорогой, но кричащий пиджак, от которого за версту несло навязчивым парфюмом. Едва переступив порог, он начал говорить. И говорил без остановки.
— Александр Сергеевич, Катерина, я безмерно рад! — он широко улыбнулся, обнажив идеально белые зубы. — Дороги Москвы — это моя стихия. Я их знаю как свои пять пальцев. Любую пробку объеду, любой маршрут оптимизирую. Для меня клиент — это не просто пассажир, это, я бы сказал, партнер. Я чувствую машину, чувствую дорогу, чувствую настроение человека за спиной. Если надо помолчать — молчу как рыба. Если надо поддержать беседу — поддержу. У меня все клиенты всегда остаются довольны, сто процентов, можете даже не сомневаться.
Он говорил, говорил, говорил, а я смотрел на его руки — они постоянно двигались, жестикулировали, касались то пиджака, то стола. Катя сидела с каменным лицом, разглядывая свои ногти.
Когда Антон наконец выдохся и удалился, обещая «обслужить на высшем уровне», Катя фыркнула и потянулась к вазе с виноградом.
— Ну что, Саш? — она бросила в рот ягоду. — Фанат самого себя в зеркале заднего вида. Я представляю: еду я, а он мне в зеркало свои зубы скалит и анекдоты травит. А потом еще на чаевые намекать будет. Нет, спасибо. Этот «партнер» мне не нужен.
Я согласно кивнул. Слишком ярко. Слишком громко. Мимо.
Вторым приехал Геннадий Петрович. Ему было под пятьдесят, он был солидным, седеющим, с широкими ладонями шофера-дальнобойщика и тяжелым взглядом человека, который видел на дорогах всё. Он вошел степенно, поздоровался коротким кивком и сел на краешек стула, положив руки на колени.
— Геннадий Петрович, — начал я. — Расскажите о себе.
— Что рассказывать, — голос у него был размеренный, густой. — Опыт тридцать лет. За рулем с восемнадцати. Начал с грузовых, потом в такси, потом на персональных машинах. Без единой аварии по своей вине. Главное для меня — это порядок. Пунктуальность, чистота в салоне, уважение к пассажиру и к машине. Машина — она как живая, требует заботы. Если заботиться, она не подведет.
Он говорил спокойно, уверенно, без лишних слов. Но когда его взгляд скользнул по Кате, на секунду задержавшись на её туфлях на высоких шпильках, я заметил в его глазах что-то… осуждающее. Будто он уже прикидывал, как эти шпильки будут царапать коврики.
После его ухода Катя вышла на балкон, закурила. Вернулась, села в кресло, выпуская дым в сторону открытой форточки.
— Видал его взгляд? — спросила она с усмешкой. — Как на нарушение ПДД. Он будет мне читать лекции. О скромности. О том, что женщина должна выглядеть прилично. О том, что шпильки — это небезопасно. Мне водитель нужен, а не моралист в форме.
— То есть тоже нет? — уточнил я.
— Категорически, — она стряхнула пепел. — Этот будет вздыхать каждый раз, когда я сяду на заднее сиденье. У нас с ним общий язык не сложится.
Я сделал пометку в блокноте. Остался третий.
Третьего звали Игорь. Он приехал на пятнадцать минут раньше, но не стал звонить в домофон, дождался назначенного времени в машине — я видел это из окна. Когда я открыл дверь, он стоял на пороге, и первое, что я подумал: его лицо невозможно запомнить.
Лет сорока пяти, рост средний, телосложение обычное. Волосы русые, коротко стриженные, глаза серые, взгляд спокойный, ничего не выражающий. Одет в простые темные брюки и светлую рубашку с длинным рукавом — даже в субботу. Никакого парфюма, никаких аксессуаров. Он вошел неслышно, словно ступал по ковровой дорожке, даже там, где ее не было.
— Игорь, проходите, — я указал на стул.
— Спасибо, — ответил он тихо, сел ровно, положив руки на колени.
Я начал задавать вопросы. Об опыте, о маршрутах, о том, как относится к непредвиденным ситуациям. Он отвечал коротко, четко, без единого лишнего слова.
— Опыт вождения — двадцать два года. Работал в такси три года, потом на персональных машинах. Сейчас подрабатываю по частным заказам. Маршруты строю оптимально, учитывая время суток и пробки. К пассажирам отношусь с уважением. Предпочитаю не отвлекать разговорами, если пассажир не начинает первым.
— Как относитесь к сменному графику? — спросил я.
— Без проблем. Готов к ненормированному дню. Если нужна будет помощь в выходные — пожалуйста.
— К машине как относитесь?
— Аккуратно. Технику проверяю перед каждым выездом. Чистоту поддерживаю. Машина — это лицо водителя.
Катя за все время не проронила ни слова. Она сидела, чуть откинувшись на спинку дивана, разглядывая свои ногти с таким видом, будто её здесь вообще не было. Иногда она поднимала глаза на Игоря, но он даже не смотрел в её сторону — только на меня.
Когда я закончил, Игорь встал, коротко кивнул:
— Если будут вопросы — я на связи.
И вышел так же неслышно, как и вошел.
Я повернулся к Кате. Она наконец подняла голову.
— Ну? Как тебе?
Она потянулась, как кошка, которая только что проснулась.
— Не знаю, Саш. Скучный какой-то. Будто деревяшка. Я даже не уверена, что он вообще живой. Но… — она задумалась. — Вроде не наглый. Не зануда. Молчать умеет. Это плюс. За тобой решение, ты в этих людях разбираешься лучше.
Её равнодушие стало для меня решающим аргументом. Если она не видит в нем ничего интересного, значит, он безопасен. Он будет просто возить, не создавая лишних эмоций. Надежный. Предсказуемый. Серый.
— Тогда возьмем его, — сказал я.
— Как скажешь, — она взяла пульт от телевизора.
Я выбрал Игоря.
---
Он начал работать в понедельник. С первого же дня всё пошло идеально. Каждое утро ровно в девять он ждал у подъезда. Катя выходила, садилась на заднее сиденье, и они уезжали. Раз в неделю на мою почту приходил отчёт: пробег, расход топлива, отметки о заправках, без замечаний.
Катя перестала жаловаться на пробки. Перестала приходить уставшая. Она стала… спокойнее. Я списывал это на то, что у неё наконец-то появилось свободное время, которое она не тратила на дорогу.
Иногда за ужином я спрашивал:
— Как там твой молчун? Не грубит?
Она обычно отодвигала тарелку, брала бокал с вином и отвечала одним и тем же тоном:
— Игорь? Да нет. Возит. Молчит. Иногда скажет: «пробка на Ленинском, объедем» или «зальём девяносто пятый, уровень низкий». И всё. Как автомат.
— Удобно, — констатировал я, чувствуя удовлетворение от того, как точно я просчитал этот выбор.
— Да, — она смотрела куда-то мимо меня, в окно, за которым темнело небо. — Очень удобно.
Я не придавал значения её взгляду. Я был занят. Проекты, контракты, переговоры, командировки. Катя была пристроена, её жизнь налажена, всё под контролем. Так мне казалось.
Щель в этой идеальной картине открылась в четверг.
Я должен был быть на переговорах с крупным клиентом. Готовился к ним две недели, репетировал презентацию, просчитывал возражения. Но в десять утра мне позвонил секретарь клиента и сообщил, что встреча отменяется — у партнера внезапно поднялась температура, и он слег с гриппом.
— Переносим на следующую неделю, — сказал он.
Я выдохнул. С одной стороны, досада. С другой — неожиданный свободный день. Я мог бы остаться в офисе, разобрать бумаги, но голова почему-то тяжелела, и я решил поехать домой. Отдохнуть. Выпить чаю. Может, даже поспать пару часов.
Я приехал около пяти вечера. В квартире было тихо. Слишком тихо. Кати не было — она говорила, что сегодня у неё спа по расписанию, и она вернётся к восьми. Я бросил ключи в тарелку у входа, снял пиджак и пошел на кухню.
В коридоре я остановился.
Запах.
В квартире пахло не Катиными духами, не тем привычным ароматом ванили и сандала, который витал у нас всегда. Пахло чем-то чужим. Дешёвым. Мужским. Лосьон после бритья или дезодорант — тот самый, который продается в супермаркетах в ярких упаковках, резкий, химический, навязчивый.
Я поморщился, но не придал этому значения. Может, сантехник приходил. Или курьер.
Я зашел на кухню, чтобы взять аспирин. И тут же заметил — в раковине стоит чашка. Моя любимая чашка, с трещинкой на ручке, которую Катя терпеть не могла, потому что я никак не соглашался её выбросить. В чашке — кофейная гуща, уже засохшая.
Катя никогда не оставляла грязную посуду. Никогда. Это было одно из тех правил, которые она установила в нашем доме еще в первый год совместной жизни: «Я не горничная, но и свинарник я терпеть не буду. Грязная посуда не должна оставаться в раковине дольше, чем на время ужина». Она соблюдала это правило железно. Даже когда болела, даже когда возвращалась поздно — посуда всегда была чистой.
А здесь — засохшая гуща. Значит, чашку оставили либо утром, либо… либо она появилась здесь днем.
Я нахмурился. В голову полезли какие-то смутные, неоформленные мысли. Я подошел к мусорному ведру под раковиной, чтобы выбросить упаковку от аспирина.
Я наклонился, открыл крышку.
Сверху лежал скомканный бумажный пакет из-под круассанов. Я его узнал — это была наша местная пекарня, та, что на углу. Катя любила их круассаны с шоколадом, но обычно она ела их утром, за завтраком.
Я потянул за край пакета, чтобы бросить его в другое ведро, и замер.
Из-под пакета выглядывали они.
Два. Два использованных презерватива. Скрученные в тугие узлы. Прозрачные, с едва заметным содержимым. Рядом валялись бумажные салфетки, некоторые с бурыми разводами — кофе или что-то еще. И пустая упаковка из-под этих самых презервативов, золотистая, с надписью, которую я не стал разглядывать.
Я резко выпрямился, ударившись головой о край столешницы. Боль была острой, но я её почти не почувствовал.
К горлу подкатила тошнота. Сердце застучало глухо и тяжело, как молот в вакууме. Я стоял посреди кухни, сжимая в руке упаковку аспирина, и смотрел на ведро, в которое только что заглянул.
Мой мозг, привыкший к анализу в стрессовых ситуациях, отключил эмоции и включил аварийный режим. Факты.
Четверг. Кати нет дома. Она на спа, но спа заканчивается в семь, она говорила, что будет в восемь. Значит, с утра она была дома? Или была днем? Чашка с кофе. Круассаны. Презервативы. Двое.
Кто?
Я перебирал варианты. Случайный знакомый? Нет, Катя не из тех, кто приводит в дом случайных знакомых. Это слишком рискованно, слишком… по-дурацки. Она умнее.
Значит, кто-то, кого она знает. Кому доверяет.
В голове всплыло имя. Я попытался его отогнать, но оно возвращалось снова и снова.
Четверг. Четный день. Когда Катя ездит к маме, потом в спортзал, потом, возможно, куда-то еще. Маршрут, который знает…
— Нет, — сказал я вслух. Голос прозвучал хрипло.
Но я уже не мог остановить этот поезд. Игорь. Водитель. Которого я нанял. Который «как автомат». Который «скучный». Который «деревяшка».
Я сам его выбрал. Я сам привел волка в дом, потому что счел его беззубой овцой.
Я не стал рыться в ведре дальше. Не стал искать больше улик, фотографировать, доказывать самому себе. Достаточно. Более чем достаточно.
Я вышел из кухни, прошел в гостиную, сел в свое кресло. Не включил свет. Не включил телевизор. Просто сидел и смотрел, как за окном синеет небо, как тени удлиняются, как первые фонари зажигаются вдалеке.
Я прокручивал в голове всё. Её равнодушие на собеседовании. Её усталое «очень удобно». Её спокойствие за ужином. Я думал о том, как она смотрела мимо меня, когда говорила о нём. Как её голос становился плоским, лишенным эмоций — не потому, что ей было всё равно, а потому, что она что-то скрывала.
Я вспомнил её слова: «Пусть будет невидимкой. Чтобы я забывала, что за рулем кто-то есть».
Она не хотела забывать. Она хотела, чтобы я забыл. Чтобы я не замечал.
Часы на стене тикали. Каждое тиканье отдавалось в висках. Я сидел в темноте, и в голове моей проигрывался один и тот же кадр: я, уверенный, умный, внимательный, говорю ей: «Тогда возьмем его». И она кивает: «Как скажешь».
Я сам всё это устроил.
---
Она вернулась в двадцать минут девятого. Я услышал, как щелкнул замок входной двери, как она прошуршала пакетами в прихожей, как включила свет.
— Саш? — крикнула она. — Ты дома?
Я молчал.
Она заглянула в гостиную, включила свет.
— Ты что в темноте сидишь? Голова болит? — её голос был обычным, чуть усталым, чуть озабоченным. Как у жены, которая застала мужа в необычной позе.
Я не ответил. Она подошла ближе, остановилась напротив, положила сумку на диван. Я смотрел на неё. Красивая. Ухоженная. Волосы убраны, макияж свежий. На ней было то самое платье, которое она надевает, когда хочет чувствовать себя особенной.
— Саш, что случилось? — в её голосе появилось напряжение. — Ты меня пугаешь. Ты такой бледный.
Я поднял на неё глаза.
— Сходи на кухню, — сказал я тихо. — Проверь мусорное ведро. Кажется, оно протекает.
Она замерла.
Я видел, как меняется её лицо. Сначала недоумение. Потом понимание. Потом — что-то другое, что я не мог прочитать. Страх? Облегчение? Злость?
Она не бросилась на кухню с криком «что ты там нашел?». Она простояла три секунды, глядя на меня, словно решая, врать или нет. Потом медленно развернулась и пошла.
Я слышал её шаги по паркету. Слышал, как открылась дверца под раковиной. Тишина. Потом глухой стук крышки, которая упала из рук.
Она вернулась в гостиную, села на диван напротив меня. Свет из прихожей падал на её половину комнаты, оставляя меня в тени. Она не включила свет в гостиной.
— Ну? — спросил я. — Что там? Протекает?
Она посмотрела на меня. В её глазах не было вины. Не было страха. Была странная, пугающая пустота.
— Ты же уже всё видел, — сказала она. Голос стал низким, плоским, без единой интонации. — Зачем этот спектакль?
— Я задал вопрос, — мой голос дрогнул, и я ненавидел себя за эту дрожь. — Отвечай.
— Ты хочешь, чтобы я сказала это вслух? — она криво усмехнулась. — Хорошо. Да, в ведре — мои презервативы. Да, у меня кто-то был. Да, я изменила тебе.
Стена рухнула. Я встал, подошел к окну, чтобы не видеть её лица. Смотрел на улицу, где горели фонари, ехали машины, жила чужая нормальная жизнь.
— С кем? — спросил я, хотя уже знал ответ. Мне нужно было услышать это от неё.
— Ты уже догадался.
— Скажи.
Пауза. Я услышал, как она зажигает сигарету.
— С Игорем.
Я закрыл глаза. Даже когда знаешь ответ, услышать его — всё равно что получить удар под дых.
— Как долго?
— С третьей поездки.
— То есть с самого начала? — я обернулся. — Ты меня обманывала всё это время?
— Я не обманывала, — она выпустила дым. — Я просто… не говорила.
— Это одно и то же!
— Нет, Саш, — она покачала головой. — Обманывать — это говорить, что всё хорошо, когда всё плохо. Я просто молчала. Ты же сам не спрашивал. Тебя устраивало, что всё удобно.
— Прямо в моей машине? — вырвалось у меня. Глупый, унизительный вопрос, но я не мог его сдержать. — Вы пользовались моей машиной?
Она коротко рассмеялась. Сухо, без веселья.
— Боже, нет. Он не животное. Сначала здесь. Потом… у него есть квартира. Однушка на окраине. Мы туда ездили, когда у меня было свободное время.
— Свободное время, — повторил я, как эхо. — Которое я тебе дал, наняв водителя.
— Да, — сказала она просто. — Спасибо за это.
— И тебе не противно? — я искал слова, пытался сделать ей больно, хотя понимал, что мне больнее в сто раз. — Он же… он как мебель. Как серый плед. Ты говорила, что он скучный. Что он деревяшка.
Она затянулась, медленно выпустила дым в потолок.
— Ты ошибаешься, Саш. Он совсем не серый внутри. Это ты его таким сделал. Ты нанял функцию. «Возить». Ты даже не попытался разглядеть в нем человека. А я… я разглядела. Молчаливого. Спокойного. Который не ноет, не тянет из меня энергию, не спрашивает «как прошел день, дорогая?» с видом участливого доктора, которому на самом деле всё равно. Который хочет одного и даёт одно. Без осложнений. Без всей этой… — она сделала широкий жест, очерчивая гостиную, наш дом, нашу жизнь, — мишуры.
— Значит, наша жизнь — мишура? — мой голос дрожал от бессилия.
— Нет, — она покачала головой. — Но это уже давно не жизнь, Саш. Это ритуал. Ты — успешный менеджер. Я — успешная жена. Всё по графику. Завтрак в семь тридцать. Ужин в восемь. Переговоры, проекты, ужины с партнерами. Даже секс у нас по вторникам и пятницам. Я не жаловалась, я принимала правила игры. Но он… он просто был. Когда тебя не было. Он смотрел на меня не как на «успешную жену», а как на женщину.
— И это оправдывает измену? — я почти кричал. — То, что я много работаю, чтобы ты могла ходить в спа и есть круассаны, — это оправдание тому, что ты трахалась с водителем в моём доме?
— Я не ищу оправданий, — она спокойно стряхнула пепел. — Я констатирую факты. Ты спросил — я ответила. Если хочешь кричать — кричи. Это ничего не изменит.
— Уволить его, — сказал я, вдруг успокаиваясь. Холодная злость пришла на смену горячке. — Немедленно. Я позвоню ему прямо сейчас.
— Не надо, — она перебила меня. — Он сегодня сам уволился. Последний рабочий день был. Уезжает в другой город. Мы попрощались сегодня утром.
Я посмотрел на неё. Сегодня утром. Пока я был на работе, пока готовился к переговорам, которые сорвались, она прощалась с ним. Возможно, они были в этой квартире. Возможно, пили кофе из моей чашки, ели круассаны из моей пекарни, пользовались моей кухней.
А я сидел в кабинете и думал о контрактах.
— Так вот почему ты была в спа, — сказал я медленно. — Прощальный аккорд. А я нашел фанеру после концерта.
Она промолчала.
— Собирай вещи, — сказал я. В голосе появилась та сталь, которую я знал по жестким переговорам, когда надо было добить оппонента. — Сегодня. Сейчас.
— Я так и думала, — она встала, прошла в спальню.
Я слышал, как открывается шкаф, как шуршит одежда, как звякает молния чемодана. Она не плакала. Не звала маму. Не пыталась оправдаться. Просто собирала вещи, как будто собиралась в командировку.
Я стоял у окна, смотрел на улицу и чувствовал, как внутри меня всё рушится. Не с грохотом, а медленно, как здание, которое подорвали изнутри — оно ещё стоит, но уже не жилец.
Через полчаса она выкатила чемодан в прихожую. Остановилась в дверях гостиной, опершись о косяк. Надела пальто, взяла сумку. Посмотрела на меня.
— Знаешь, в чём самый тонкий фокус, Саш? — спросила она. Без злобы. Почти ласково.
— И в чём же? — я не обернулся.
— Ты был абсолютно уверен, что контролируешь ситуацию. Выбрал самого безопасного, на твой взгляд. Ты даже не допускал мысли, что я могу захотеть кого-то… не из твоего мира. Не бизнесмена, не красавца, не остроумца. Просто человека. Ты думал, что купил мне удобство, а я, по твоей логике, должна была быть счастлива и благодарна. Но удобство — это не любовь, Саш. И даже не страсть. Это просто… удобно. Как твои идеальные контракты.
Она помолчала, поправила сумку на плече.
— Спасибо за такси, Саш. Хорошего тебе вечера.
Дверь закрылась. Я услышал, как за ней щелкнул замок, как чемодан проехал по площадке, как лифт уехал вниз.
Я налил коньяку в тяжелый бокал. Руки не дрожали — организм перешел в режим выживания. Подошел к окну.
Внизу, у подъезда, стояла знакомая темная иномарка. Служебная, которую я купил, на которую я оформил страховку, на которой я сам иногда ездил, проверяя, всё ли в порядке.
Из подъезда вышла Катя с чемоданом. Боковая дверца открылась — её открыл он. Игорь. Вышел из-за руля, взял чемодан, убрал в багажник. Катя села на заднее сиденье. Он сел за руль.
Машина тронулась, мигнула поворотником и медленно растворилась в потоке. В потоке, в котором я не мог её догнать, даже если бы захотел.
Я остался один. С коньяком, с тикающими часами на стене, с пустой спальней, с мусорным ведром, в котором всё ещё лежали доказательства того, как ловко я сам разрушил свою жизнь.
Я думал о её словах. «Ты был уверен, что контролируешь ситуацию». Да. Я был уверен. Я, который замечал фальшь в улыбках партнеров и скрытые уловки в договорах, не заметил, как моя жена спала с водителем на моей кухне. Потому что я был слеп. Не глазами — слеп в своей уверенности.
Я смотрел на улицу, где уже не было видно её машины, и понимал самое страшное. Страшное было не в измене. Страшное было в том, что она была права. Я нанял функцию. Я думал категориями «удобно — неудобно», «безопасно — опасно», «выгодно — невыгодно». А она, оказывается, всё это время жила по-другому. Искала не удобство, а… что-то, что я перестал ей давать. Может быть, внимание. Может быть, страсть. Может быть, просто взгляд, который видит в ней женщину, а не «успешную жену».
Игорь не был талантлив. Он не был красив, не был богат, не был остроумен. Он был точен. Как инструмент. Я искал инструмент для перевозки жены, а она нашла в нём инструмент для того, чтобы почувствовать себя живой.
И в этом слепом пятне моей уверенности, в этой привычке всё контролировать и всё просчитывать, поселилась та самая пошлость, которая в итоге разнесла мою жизнь на куски. Не страсть, не любовь, не драма. А простая, бытовая, удобная пошлость. Мусор, который я и нашёл в собственном ведре.
Я допил коньяк, поставил бокал на подоконник. В квартире было тихо. Слишком тихо. Я подумал о том, что завтра утром мне некому будет сказать «доброе утро». Что в раковине больше не будет её чашек. Что мусорное ведро я теперь буду выносить сам.
И что самое ироничное во всей этой истории — я до сих пор не мог вспомнить лица Игоря. Только его тихий голос, аккуратные руки и тот самый запах дешевого лосьона, который витал в прихожей сегодня днем.
Запах, который я принял за запах сантехника.
Вот так я и живу. Внимательный к деталям на работе. И слепой в собственном доме.