### Моё первое коммерческое предприятие, или Как я выбирал опору для своего величия
*(Записал собственноручно, сидя на полу и временно не имея возможности дотянуться до погремушки)*
Меня зовут Потапыч. И хотя в паспорте — тьфу, в метрике — у меня значится скромное «Михаил», я с самого рождения твёрдо знал: Потапыч — это не имя, это должность. Должность обязывает к солидности. А солидность, как известно, начинается с правильно организованного быта.
До недавнего времени мой быт представлял собой довольно примитивное, но удобное устройство: мамина грудь, папины руки, ковёр-самолёт (он же одеяло) и периодически — колыбелька, которая, по замыслу родителей, должна была развивать мой вестибулярный аппарат, а по моему замыслу — служить мне троном. Но трон этот имел один существенный недостаток: он качался. Качающийся трон — это не трон, а сплошное недоразумение. Попробуйте-ка держать в такой конструкции чувство собственного достоинства, когда тебя укачивает на каждом чихе.
И вот однажды, когда мне исполнилось ровно столько, чтобы начать подозревать мир в заговоре, я услышал те самые слова, от которых у любого делового человека загораются глаза. Папа, которого в народе величают Гением Подземки (в миру — Саша), сказал маме, Голосу Метро (она же Александра), буквально следующее:
— Надо ехать. За стулом для кормления.
Я сразу смекнул: речь идёт не о каком-нибудь пустячном предмете мебели. Стул для кормления — это не просто стул. Это мой будущий командный пункт. Место, откуда я буду обозревать владения, принимать пищу и, возможно, впервые в жизни отказаться от кабачкового пюре с убедительностью, перед которой не устоит ни один взрослый. Дело принимало серьёзный оборот.
Сборы заняли сорок семь минут. Сорок семь! Я человек деловой, я привык ценить время, но родители мои, надо отдать им должное, подготовку к выходу превратили в сложнейшую логистическую операцию. Мама перемещалась между комнатой, кухней и прихожей с видом адмирала, принимающего боевое распоряжение. Папа тем временем снаряжал мою коляску, и по звукам я определил, что в её недрах разместились: три сменных комплекта (на случай непредвиденных осадков), два прорезывателя (стратегический запас), один термос с маминым чаем и тайный пакет с сушками, который, как полагал папа, мама не видела. Мама видела всё. Мама видела даже то, что я сам про себя ещё не знал.
Наконец меня, облечённого в парадный комбинезон с мишками (медвежья тема прослеживалась настойчиво, и я подозревал в этом намёк), погрузили в коляску. Папа щёлкнул замками ремней безопасности с таким видом, будто задраил люк подводной лодки. Мама поправила капюшон, сказав: «Главное — не вспотел», — фраза, которая, кажется, входит в десятку самых загадочных родительских заклинаний.
Мы вышли.
Мир за пределами квартиры — штука грандиозная и необустроенная. Лифт, например, явно проектировался без учёта моих габаритов: он грохотал, как вагон метро, в котором мама когда-то объявляла остановки, а стены его были покрыты таинственными письменами, которые папа называл «маркетинговые исследования местной молодёжи». Я же, будучи человеком наблюдательным, отметил про себя, что лифт — это первое испытание деловой хватки: нужно успеть издать вовремя сигнал, чтобы двери не закрылись раньше времени, и при этом не утратить достоинства, если тебя везут задом наперёд.
На улице нас ждало такси. Тут надо пояснить: мой папа, Гений Подземки, в надземном пространстве ориентировался с трудом. Под землёй он знал каждый поворот, каждый состав, каждую плитку на платформе. Наверху же он вёл себя как исследователь, впервые высадившийся на неизведанном континенте. Он долго сверял номер машины с телефоном, при этом дважды прочитал его вслух и один раз — маме на ухо, хотя мама стояла рядом и сама прекрасно видела цифры. Я тогда подумал: гениальность часто проявляется в узкой сфере, и это нормально. Главное, чтобы водитель знал, куда ехать.
Водитель знал. И мы поехали.
Магазин, куда мы прибыли, оказался огромным, светлым и пах сразу всем на свете: деревом, пластиком, тканью и, что самое главное, — будущим. Меня вынули из коляски, и я, как и подобает серьёзному ревизору, сразу принял вид, что меня ничем не удивить. Внутри было царство взрослых вещей, но в самом дальнем углу, за поворотом, раскинулась страна, где всё было маленькое, яркое и, судя по всему, принадлежало мне. Там были кроватки-трансформеры, похожие на космические корабли; шезлонги, напоминающие тронные кресла из фантастических фильмов; и — о, чудо! — стулья для кормления. Они стояли в ряд, как солдаты на параде, и каждый норовил перетянуть меня на свою сторону.
Папа подошёл к первому. Он был основательный, дубовый, с высокой спинкой и множеством регулировок. Папа потрогал его, пощупал ремни, нажал на подстаканник и изрёк:
— Монолит. Добротно. Потапыч не сможет его развалить.
Я мысленно усмехнулся. «Не сможет» — это вызов. Но деловой человек не должен поддаваться эмоциям. Я оглядел монолит. Он был хорош, но в нём чувствовалась какая-то излишняя серьёзность, будто стул готовился к экзамену по сопромату. А я человек практичный: мне нужен был не просто стул, а мой верный союзник в долгой и изнурительной войне с кабачком.
Мама тем временем подошла ко второму. Этот был лёгкий, складной, с симпатичным подносиком в виде бабочки. Мама сложила его одной рукой, разложила другой и сказала:
— Компактный. Можно брать с собой в гости. И дизайн…
Папа посмотрел на складную конструкцию с подозрением.
— А он выдержит? — спросил он, имея в виду, выдержит ли он меня. В этом вопросе, замечу, было глубокое философское сомнение в моих способностях к умеренности.
Я навострил уши. Тут завязалась дискуссия, достойная лучших умов эпохи Возрождения. Папа отстаивал монументальность и надёжность. Мама — мобильность и лёгкость. Папа говорил: «Он будет в нём сидеть до школы». Мама отвечала: «До школы он вырастет, а этот стул можно будет продать на “Авито”». Папа парировал: «“Авито” — это не повод экономить на осанке». Мама парировала в ответ: «Осанка зависит от того, как ты сидишь, а не от того, насколько стул тяжёлый».
Я слушал этот спор, сидя на руках у мамы, и чувствовал, что момент настал. Мне, как главному пользователю, надлежало вынести свой вердикт. Я подал голос. Не капризный, нет — деловой. Короткое, ёмкое: «А!» с требовательными нотками.
— Потапыч, кажется, хочет высказаться, — сказал папа.
Меня посадили в дубовый монолит. Я сразу оценил: ремни надёжны, подстаканник глубок, подносик широк. Но… сидеть в нём было всё равно что восседать на горе Олимп: величественно, но без движения. Я покачал головой — насколько позволил мой неокрепший шейный отдел.
Тогда меня пересадили в складной. Он оказался легче, поворотливее, подносик имел приятную шершавость, чтобы ничего не скользило, и ко всему прочему у него были колёсики. Колёсики! Это был уже не просто стул, это была боевая колесница. Я осторожно оттолкнулся ногами — стул чуть сдвинулся. Я захлопал в ладоши (в моём возрасте это считается рукоплесканием) и издал утвердительное: «Э-э-э!», что в переводе с младенческого на человеческий означало примерно следующее: «Берём. Эта модель соответствует моим стратегическим задачам: она манёвренна, функциональна и, что немаловажно, оставляет пространство для моей будущей рекламации в случае обнаружения скрытых дефектов».
Папа посмотрел на меня, потом на маму, потом на стул.
— Ребёнок определился, — сказал он с уважением. — Глас народа — глас божий.
Мама улыбнулась и погладила меня по голове.
— А говорил, не выдержит, — тихо сказала она папе. Тот сделал вид, что не расслышал, и сосредоточенно принялся изучать коробку на предмет комплектации.
Обратный путь был не столь торжественным, как дорога туда, но куда более значимым. Мы везли домой не просто покупку. Мы везли символ моего восхождения. Коробка со стулом ехала в багажнике такси, а я — в коляске, и на душе у меня было спокойно и деловито. Я прикидывал, как расставлю на подносике тарелки, с какой стороны удобнее будет наблюдать за мамиными кулинарными манёврами и как, если хорошенько разогнаться на колёсиках, можно добраться до папиного ноутбука, пока он отвлёкся.
Дома стул собрали быстро. Папа, как истинный гений, справился с инструкцией за пятнадцать минут, что по меркам взрослых считается почти сверхскоростью. Мама протёрла подносик, отрегулировала высоту, и меня торжественно водрузили на новое место.
И вот я сижу. Передо мной — ещё пустой подносик, но я знаю, что это ненадолго. Слева — кухонный стол, за которым папа будет пить чай с сушками (теми самыми, тайными). Справа — мамина рабочая зона, откуда будет разноситься её голос, знакомый каждому пассажиру метро. А я — в центре. На своём законном месте.
Взрослые считают, что в моём возрасте можно думать только о погремушках да о том, как бы уснуть в самый неподходящий момент. Но я, Потапыч, вам скажу: бизнес есть бизнес. Если вовремя не заявить о своих правах на удобный стул, так и будешь всю жизнь качаться в чужой качели, делая вид, что тебе это нравится. А время, как известно, — деньги. Даже если тебе всего одиннадцать месяцев.
Теперь, когда меня спрашивают, как прошёл мой первый поход в магазин, я обычно скромно отвожу взгляд и говорю: «Да так, ничего особенного. Просто решал один важный вопрос стратегического характера». И никто, глядя на меня, даже не догадывается, сколько труда, таланта и чистого упрямства потребовалось, чтобы этот вопрос был решён именно так, как я хотел.
А стул, кстати, оказался отличный. Проверено мной лично.