В издательстве Ad Marginem вышла книга философа Юка Хуэя «Фрагментация будущего» — сборник эссе о кризисе модерна, природе техники и границах искусственного интеллекта. Публикуем фрагмент из текста «Мир и интеллект», в котором Хуэй размышляет об изменении понимания мира из-за воздействия цифровой эпохи — и почему философия должна искать язык за пределами вычислений.
Когда мир становится, так сказать, технической системой, тот мир, что Хайдеггер описывал как основание истины (в смысле aletheia), сводится к наборам данных, которые можно логически анализировать и арифметически вычислять, — своего рода mathesis universalis, — мир перестает быть невычислимым, иными словами, он перестает быть основанием эпистемологии, основанной на вычислении. Именно поэтому сегодня нам кажется, что искусственный интеллект становится все мощнее, а вопрос о мире, на котором делали акцент Хайдеггер и Дрейфус, становится все менее значимым, ведь мы живем в цифровом мире, мире Gestell. Основа действенности ИИ — сведение мира к вычислительным моделям. Здесь можно усмотреть типичную критику редукционизма, но эта история не так проста. Плох не редукционизм сам по себе, а скорее его прочтение как всей полноты реальности — такова была ошибка картезианского механизма.
Именно это мы ранее назвали парадоксом интеллекта, ведь экстериоризируя себя, интеллект запутывается в мире, который сам же создает. В диалектических терминах здесь требуется примирение, Versöhnung, однако в отношениях между человеческим и машинным интеллектами пока не вполне ясно, кто играет роль отца, а кто — роль сына.
На протяжении всей истории человечества наше понимание Вселенной и мира постоянно обновляется: каждое великое открытие требует пересмотра концепции человека. Например, когда гелиоцентрическая модель Коперника пришла на смену геоцентрической, человечество перестало находиться в центре конечной Вселенной и столкнулось с бесконечностью, лежащей далеко за пределами себя, словно бездна. В то же время мы наблюдаем возникновение нового дискурса о человеческой субъективности, начиная с картезианского «Cogito, ergo sum».
Позже пришло Просвещение и принесло разнообразные взгляды на механику. С одной стороны, были энциклопедисты, которые видели в механизме возможность бесконечного прогресса, а в схематизированной форме знания (представленной в «Энциклопедии») — стремление к демократии и технократии. С другой стороны, тогда же возникла философия организма, которая видела в организме новую форму функционирования и организации, отвергая механистический взгляд на жизнь и государство. Государство, будучи механистическим по своей природе (у Гоббса), должно быть реформировано, чтобы могло возникнуть истинное сообщество, в котором будет реализовано взаимное признание (у Гегеля).
Эволюция машинного интеллекта провозглашает не только конец гуманизма, но и конец органического условия философствования, сформулированного Кантом. Следовательно, нашей задачей остается уточнить это условие философствования и наметить возможные направления постъевропейской философии. Конец человека — это не вполне гипотеза о том, что машины полностью заменят людей, ведь вымирание человеческого вида может случиться раньше. Скорее, это мысль о том, что машинный интеллект преобразит человека до не поддающейся нашему воображению степени.
Мы находимся в потоке метафизической силы, несущей человечество к неизвестной цели. В этом и состоит тайна современной техники. Приведет ли трансформация человека к вымиранию homo sapiens? Или к открытию, которое не только отвергнет гуманизм, но и вновь поставит вопросы истории, цивилизации, а значит, и жизни?
Дуализм между механизмом и витализмом, который устанавливает Бергсон, а также другие его противопоставления — длительности и пространства, материи и духа, науки и метафизики, — все это создает у читателя ложное впечатление, будто он является дуалистом. Однако речь здесь не совсем об «оппозиционной разрывности». Бергсона больше интересует связь между этими двумя понятиями: «мы можем прийти к самой истине, если две из них могут быть продолжены до точки, где они пересекаются. <…> Мы считаем этот метод пересечения единственным методом, который сможет решительно продвинуть вперед метафизику». Поэтому в книге «Бергсонизм» Жиль Делез писал: «Следовательно, дуализм — это лишь момент, который должен вести к реформации монизма». Уместен ли термин «монизм» для обозначения подхода Бергсона — отдельный вопрос, но для наших текущих целей мы можем сказать, что это отношение между двумя полюсами является органологическим. Ведь, действительно, Бергсон понимает инструменты и орудия как искусственные организмы и видит в механизации одну из тенденций эволюции человека.
Вместо того чтобы рассматривать механизацию как угрозу, он призывает по-новому поместить машины в жизнь или даже в «мистику»: «Истоки этой механики, возможно, носят более мистический характер, чем принято думать; она найдет свой истинный путь, она принесет пользу, пропорциональную ее могуществу, только в том случае, если человечество, которое она еще больше пригнула к земле, сможет с ее помощью выпрямиться и посмотреть на небо».
Élan vital есть сама жизнь, и механизм должен признать свое происхождение и вернуться к жизни. Именно поэтому Бергсон считает, что «механика требует мистики». Механизм стремился объяснить жизнь без жизни, а Бергсон — вернуть его к более первозданной основе, преодолевая тем самым дуализмы, которые сам же выстроил. Вернуться к élan vital и миру — значит не просто повторять слова Бергсона и Хайдеггера, а скорее поместить технологии в более широкие реальности, выходящие за рамки исчисляемого мира.
То, как мы говорим о прогрессе начиная с XVIII века, определяется желанием измерить, вычислить и подчинить. Однако при этом мы становимся свидетелями катастроф, которые можно воспринимать как сопротивление природы или Земли. Эти катастрофы — следствие не простой ошибки в вычислениях, а более фундаментальной «трансцендентальной иллюзии» вычисления. Задача философии — если подобная возможность в принципе остается — мыслить за пределами категорий вычислимого/невычислимого и, следовательно, понять, как нерациональное проявляется в искусстве в виде неисчислимого и как оно может послужить методом осмысления других возможных форм вычисления.