Цецен Балакаев
Из цикла «ПИКУЛИАНА» (К 100-летию великого мариниста)
ПУТЕШЕСТВИЕ НА КРАЙ СВЕТА
Записки аббата Жана Шаппа д’Отроше, члена Королевской академии наук, о пребывании в Тобольске в лето от Рождества Христова 1761
Глава I, в которой я впервые ступаю на сибирскую землю и не знаю, радоваться мне или немедленно пуститься в бегство обратно в Париж
Если бы кто-нибудь сказал мне в ту пору, когда я, юный аббат, наблюдал кометы в тишине парижской обсерватории, что судьба забросит меня в край, где медведи бродят по улицам с большей уверенностью, чем иные придворные по версальским коридорам, я бы счёл сие дурной шуткой. Однако вот я здесь, в Тобольске, и должен признать: реальность превосходит любые выдумки.
Я прибыл в сей город в конце апреля 1761 года, сопровождаемый моими инструментами – квадрантом, телескопом и прочими приборами, столь же необходимыми для наблюдения за прохождением Венеры по диску Солнца, сколь и неуместными в этом варварском краю. Ещё в Санкт-Петербурге императрица Елизавета Петровна оказала мне милостивый приём, и я питал надежды, что путешествие пройдёт гладко. Увы! Чем дальше на восток, тем сильнее я ощущал себя человеком, ступившим на иную планету.
Тобольск встретил меня грязью, которую во Франции не увидишь даже в самой бедной деревне. Кремль, о котором мне рассказывали с таким восторгом, выглядел скорее тюрьмой, нежели губернаторской резиденцией. Впрочем, возможно, моё суждение слишком поспешно – я лишь только сошёл с подводы, и ноги мои затекли от долгой дороги. Впереди месяцы пребывания в этом месте, и я должен запастись терпением, достойным самого Сенеки.
Самое удивительное в Тобольске – это его обитатели. Люди здесь разделяются на два вида: те, кто никогда не видел Парижа и свято верит, что их город – центр мироздания, и те, кто видел Париж и навсегда поклялся в него не возвращаться. Первые вызывают у меня улыбку, вторые – искреннее недоумение.
Глава II, в которой я знакомлюсь с местным обществом и делаю неожиданное открытие о русской душе
Сибирское гостеприимство – вещь столь же замечательная, сколь и разорительная для желудка француза. Я не успел распаковать свои инструменты, как ко мне явились представители местного дворянства, купечества и духовенства с приглашениями, от которых невозможно отказаться, не нанеся смертельного оскорбления.
Именно на одном из таких обедов я и увидел её впервые.
Анна Ивановна – так звали жену купца третьей гильдии, чей супруг пребывал в отъезде по делам в Кяхте – сидела напротив меня и внимательно слушала мои сбивчивые объяснения о цели моего путешествия. В отличие от прочих дам, которые либо откровенно скучали, либо засыпали меня вопросами о парижских модах, она задавала удивительно разумные вопросы о движении небесных тел.
– Господин аббат, – произнесла она голосом, который заставил меня забыть о том, что я нахожусь на краю земли, – правда ли, что Венера, которую вы намерены наблюдать, является сестрой Земли, как утверждают некоторые философы?
Я ответил, что это, возможно, несколько поэтическое сравнение, но в нём есть доля истины. Она улыбнулась, и я понял, что пропал.
Анна Ивановна была необычайно образована для женщины в этом краю. Она читала французские романы (да, она знала мадам де Севинье!), говорила по-немецки и даже имела собственное мнение о трудах господина Вольтера, которого я, признаться, нахожу излишне вольнодумным. Её муж, купец Силин, был человеком состоятельным, но грубым, проводил всё время в разъездах и, по слухам, имел в каждом городе по любовнице. Анна Ивановна, судя по всему, платила ему той же монетой – но только сердцем, а не телом, в чём я имел возможность убедиться лично.
Наши встречи стали регулярными. Сначала мы разговаривали при свидетелях, потом – в её гостиной, потом – в её будуаре, когда она показывала мне свою библиотеку. Я, аббат, человек, посвятивший себя науке и Богу, оказался в положении влюблённого юнца. Меня это одновременно восхищало и ужасало.
Глава III, в которой я узнаю, что такое русская душа на самом деле, и знакомлюсь с отцом Алексеем
Должен признаться, что в тот вечер я нарушил все мыслимые правила приличия. Мы остались с Анной Ивановной наедине, и я, человек науки, привыкший к точности измерений и строгости формул, позволил себе измерить глубину её глаз и вычислить траекторию падения её локона на белое плечо.
– Вы не похожи на других французов, – сказала она, когда я осмелился поцеловать её руку. – Те, о ком я читала, говорят только о любви. Вы же говорите о звёздах, а смотрите так, словно они уже вам не интересны.
– Мадам, – ответил я, чувствуя, как моё академическое достоинство тает, словно воск, – звёзды прекрасны, но они холодны. Вы же... вы излучаете тепло, которого не найти даже в самом ярком светиле.
Она рассмеялась, и смех её прозвучал для меня слаще любой симфонии. В тот вечер я перестал быть аббатом и стал просто Жаном, человеком, который понял, что астрономия может подождать, если рядом есть женщина, способная затмить собой любую планету.
Однако судьба, которая, как мне начинает казаться, обладает чувством юмора, немедленно послала мне испытание.
На обратном пути к моему жилищу я был остановлен нетвёрдо стоящим на ногах господином, который представился купцом Федотом Кузьмичом. Это был мужчина могучего сложения, с лицом, напоминавшим спелый помидор, и голосом, способным разбудить весь Тобольск.
– Француз? – заорал он, хватая меня за полу кафтана. – Шпиён! Я тебя раскусил! Ты не звёзды смотришь, ты наши крепости высматриваешь!
Я попытался объяснить, что являюсь членом Королевской академии наук и прибыл сюда по поручению моего государя и с высочайшего соизволения императрицы, но Федот Кузьмич был слишком пьян, чтобы внимать доводам разума.
– Академия! – взревел он. – Знаем мы ваши академии! Вон Ломоносов тоже из академии, а как начнёт про эфиры толковать – голова кругом! Ты, поди, с ним заодно?
Это обвинение показалось мне столь абсурдным, что я не нашёлся с ответом. К счастью, на шум выбежали люди и оттащили купца, который продолжал кричать мне вслед нечто о том, что «всякую нечисть из Парижа» надобно топить в Иртыше.
На следующий день я пожаловался коменданту города, полковнику Неронову. Тот выслушал меня с каменным лицом и произнёс фразу, которая заставила меня усомниться в искренности русских властей:
– Купец Федотов? Пьяница, каких мало. Не обращайте внимания, господин аббат. Однако... – он сделал многозначительную паузу, – вы бы не выходили из дома после наступления темноты. В Сибири всякое бывает.
Это «всякое бывает» прозвучало угрожающе.
Именно в это тревожное время я и познакомился с отцом Алексеем, священником местного собора, который пришёл ко мне «побеседовать о вере» и в итоге стал моим самым близким собеседником в Тобольске.
Глава IV, в которой отец Алексей спасает мою душу, а заодно и мои астрономические записи
Отец Алексей был человеком лет пятидесяти, с лицом, испещрённым морщинами, как древняя карта, и глазами, которые, казалось, видели всё, но ничему не удивлялись. В первый вечер он явился ко мне с бутылкой мёда и предложением обсудить «разность меж католической верой и православной».
– Вы, господин аббат, – начал он, с удовольствием прихлёбывая мёд, – полагаете, что папа римский есть наместник Бога на земле. А мы полагаем, что наместник один – Иисус Христос, и не нуждается он в заместителях.
Я приготовился к жаркому богословскому диспуту, но отец Алексей быстро перевёл разговор на более прозаические темы.
– Вы вот с купчихой Силиной якшаетесь, – заметил он как бы между прочим. – Дело ваше, вы человек взрослый, но имейте в виду: муж её – человек жестокий и ревнивый. Узнает – худо будет. Вам-то что, вы уедете, а ей здесь жить.
Я смутился и начал оправдываться, что наши отношения совершенно невинны, но отец Алексей только махнул рукой:
– Знаю я эту невинность. У нас, у русских, любовь либо до гроба, либо до первого побоев. Среднего не дано.
С тех пор мы стали встречаться почти каждую ночь. Отец Алексей приходил после вечерней службы, и мы беседовали до глубокой ночи – о Боге, о науке, о России, о Франции. Он оказался человеком удивительно образованным для сельского священника: знал греческий, читал отцов церкви в подлиннике, но при этом с величайшим интересом расспрашивал меня о новейших философских течениях.
– Эх, господин аббат, – сказал он однажды, – хорошо вам: у вас есть наука, есть инструменты, есть точные методы. А у нас? Что у нас есть? Вера и надежда. И ещё водка. Но водка – это не метод, это бегство от методов.
Он посмеялся над моими описаниями пьяного купца и сказал, что Федот Кузьмич известен всему городу своей неуёмной страстью к спиртному и что приставать к иностранцам – его любимое развлечение.
– Однако, – добавил он более серьёзно, – вы бы запирали свои бумаги понадёжнее. Не всё так просто, как кажется.
Я не придал его словам значения – и совершил ошибку.
Глава V, в которой я становлюсь жертвой шпиономании и теряю покой
Через неделю после того разговора я обнаружил, что из моей комнаты исчезли некоторые чертежи и копии писем, отправленных мною в Академию наук в Петербург. Я обыскал всё, но следов взлома не нашёл – дверь была заперта, замок цел.
Моё замешательство прервал визит полковника Неронова. На сей раз он был не просто любезен, а почти подобострастен.
– Господин аббат, – начал он, – до меня дошли слухи, что вы в ночное время ведёте астрономические наблюдения. Не будете ли вы столь любезны сообщить, что именно вы наблюдаете и для каких целей?
Я объяснил, что моя цель – прохождение Венеры по диску Солнца, явление редкое и чрезвычайно важное для определения расстояния от Земли до Солнца. Полковник выслушал меня с видом человека, которому объясняют устройство вселенной на языке древних атлантов.
– Стало быть, – медленно произнёс он, – вы хотите узнать, сколько вёрст до Солнца?
– Именно так, господин полковник.
– И зачем вам это? – в его голосе зазвучали подозрительные нотки. – Солнце и так светит, греет. Какая разница, сколько до него вёрст? Не ближний же свет, чай.
Я предпринял новую попытку объяснить научную ценность моих изысканий, но полковник, кажется, слушал меня уже с мыслью о том, как именно доложить в Петербург о подозрительном французе, который под видом астрономических наблюдений выведывает расстояние до небесных светил – возможно, для того, чтобы направить на Россию французские пушки, стреляющие по солнцу?
– А что это за бумаги, которые вы в Париж отправляете? – продолжал допрос Неронов. – Не карты ли наших крепостей?
Я возмутился, напомнил о высочайшем соизволении императрицы и о том, что моя миссия носит исключительно научный характер. Полковник вежливо, но твёрдо ответил, что обязанность его – охранять покой империи, а потому он будет вынужден установить за мной наблюдение.
Наблюдение! За мной, аббатом Шаппом, членом Академии наук! Я чувствовал себя героем романа господина Вольтера, попавшим в лапы дикарей. Однако смех смехом, а дело принимало дурной оборот.
Глава VI, в которой Анна Ивановна делает признание, а отец Алексей даёт мудрый совет
В тот же вечер Анна Ивановна прислала записку, умоляя меня прийти. В её доме я застал её в слезах.
– Они всё знают, – прошептала она. – Муж вернулся из Кяхты. Ему донесли про наши встречи. Он поклялся убить вас, Жан.
Я взял её за руки, и в этот момент нежность смешалась в моём сердце с отчаянием.
– Уедемте вместе, – сказал я, чувствуя, что совершаю величайшую глупость в своей жизни. – Я представлю вас ко двору, во Франции женщины свободны...
Она грустно покачала головой.
– Вы ничего не понимаете, Жан. Я русская. Моя жизнь здесь. Мои дети здесь. А ваша жизнь – там, где ваши звёзды.
– Вы для меня теперь важнее всех звёзд.
Она улыбнулась сквозь слёзы:
– Вы будете смеяться, но я поверю вам. И поэтому вы должны уехать. Как можно скорее.
В этот момент в дверь постучали. Я едва успел спрятаться за портьерой, когда в комнату вошёл отец Алексей. Увидев заплаканную Анну Ивановну, он всё понял без слов.
– Уходите, господин аббат, – сказал он, обращаясь к портьере. – И не возвращайтесь. Федотов уже здесь, пьяный в стельку, ищет вас с ножом. Я его задержу, как смогу.
Я вышел чёрным ходом и всю дорогу до своего жилища шёл, оглядываясь. Луна висела над Иртышом, и мне показалось, что она смеётся надо мной – учёным, влюблённым, беглецом.
Отец Алексей пришёл ко мне под утро. Он был мокр, потому что упал в лужу, удерживая разъярённого Федотова.
– Утихомирил, – сообщил он, отряхивая рясу. – Полежит до утра под забором, остынет. А вы, господин аббат, послушайте моего совета: делайте ваши наблюдения и уезжайте. Любовь – это хорошо, но не в Сибири. Здесь любовь – это всегда катастрофа.
– Но мои наблюдения ещё не закончены, отец Алексей.
– Закончите. И уедете. Пока живы.
Он помолчал и добавил уже тише:
– А бумаги ваши не у Федотова пропали. У коменданта они. Он всех иностранцев за шпионов считает. Мне велел следить за вами. Да только я не следильщик, я священник. А священник должен душу спасать, а не доносить.
Глава VII, в которой я делаю свои наблюдения и окончательно теряю веру в человеческую доброту
Наступило 6 июня 1761 года – день, ради которого я проделал этот долгий путь. С утра я установил все свои инструменты и приготовился к наблюдению прохождения Венеры.
Солнце взошло чистое, небо было безоблачным. Я смотрел в телескоп и видел, как маленький чёрный кружок Венеры медленно ползёт по солнечному диску. В этот момент я забыл о любви, о шпиономании, о пьяных купцах. Я был только учёным, делающим своё дело.
Рядом со мной стоял отец Алексей. Он смотрел то на телескоп, то на небо, то на меня.
– Верите ли вы, – спросил он вдруг, – что там, на Венере, есть жизнь?
– Не знаю, – ответил я, не отрываясь от окуляра. – Но я верю, что там, возможно, есть разумные существа, которые не пьют водку до потери сознания и не подозревают каждого иностранца в шпионаже.
Отец Алексей рассмеялся:
– Эх, господин аббат, если бы я не был православным священником, я бы сказал, что вы правы. А так – скажу, что Господь создал нас разными, чтобы мы учились друг у друга терпению. Вам, французам, терпения не хватает. А нам, русским, – любви к порядку.
– Вы хотите сказать, что я должен быть терпимее к вашим недостаткам?
– Я хочу сказать, что недостатки наши – это продолжение наших достоинств. Мы широкая натура – поэтому и пьём много, и любим сильно. Вы аккуратны – поэтому и в науке преуспели, и в любви... ну, уж как получилось.
Наблюдения я закончил к вечеру. Данные были получены, и я мог с чистой совестью собираться в обратный путь. Однако судьба приготовила мне последнее испытание.
Глава VIII, в которой происходит развязка и я покидаю Тобольск с тяжёлым сердцем
Накануне моего отъезда ко мне явился сам купец Силин, муж Анны Ивановны. Это был человек суровый, с лицом, изрезанным сибирскими ветрами, и взглядом, не сулившим ничего хорошего.
Я приготовился к худшему, но Силин, войдя, неожиданно поклонился.
– Господин аббат, – сказал он глухим голосом, – я всё знаю. Но убивать вас не стану. Во-первых, вы человек науки, а я купец и науку уважаю. Во-вторых, жена мне сама во всём призналась и прощения просила. А в-третьих... – он помолчал, – в-третьих, вы ей душу отогрели. А я последние три года только на Кяхту мотался да девок прибалтийских забавлял.
Я не нашёлся, что ответить. Силин протянул мне свёрток:
– Вот. Ваши бумаги. Комендант их у вас стащил, хотел в Петербург отправить как доказательство шпионажа. Я у него выкупил. Три рубля отдал, дармоеду.
Я взял свёрток, чувствуя, как внутри меня смешиваются облегчение, благодарность и какая-то странная вина.
– Прощайте, господин аббат, – сказал Силин. – И чтоб я вас больше в Сибири не видел. Не обижайтесь, но спокойствия ради.
Утром я покинул Тобольск. Отец Алексей провожал меня до заставы.
– Возьмите, – сказал он, протягивая мне небольшую икону. – Это вам от меня. Не католическая, но святая. Защитит в дороге.
Я взял икону, чувствуя, что сейчас заплачу. В конце концов, я аббат, а значит, имею право на сантименты.
– Отец Алексей, – спросил я, – скажите, вы верите, что я был здесь не зря?
Он усмехнулся в усы:
– Вы, господин аббат, про Венеру узнали, сколько вёрст до Солнца. А я про французов узнал, что они не только кружева плести умеют, но и звёзды считать. И любить. И плакать, когда надо. Так что не зря.
Мы обнялись на манер русских – троекратно и со всей силы. Потом я сел в повозку, и лошади понесли меня на запад, в Европу, в Париж, где меня ждали слава, критика моей книги, споры с Дидро и враждебность Ломоносова.
Но это уже другая история.
Заключение, в котором я пытаюсь подвести итоги, но понимаю, что некоторые вещи не поддаются измерению
Вернувшись во Францию, я многие месяцы обрабатывал свои наблюдения и составлял отчёт. Результаты моих астрономических изысканий легли в основу книги, которую я назвал «Путешествие в Сибирь по приказу короля в 1761 году». В ней я описал всё, что видел: и нравы, и обычаи, и природу.
Однако, должен признаться, книга моя вызвала немало споров. Господин Дидро упрекал меня в излишней суровости к России, господин Ломоносов – в непонимании русской души. Возможно, они были правы. Но они не видели того, что видел я: они не сидели ночами с русским попом, не влюблялись в сибирскую купчиху, не прятались от пьяного купца, готового зарезать тебя за честь, которой у тебя, в общем-то, и не было.
Я увёз из Сибири точные цифры: координаты, расстояния, продолжительность прохождения Венеры по диску Солнца. Но я увёз оттуда и нечто большее: понимание, что есть вещи, которые невозможно измерить квадрантом или телескопом. Любовь. Верность. Странную русскую способность быть жестокими и милосердными одновременно.
Анна Ивановна... Я часто думаю о ней. Мы обменялись несколькими письмами, но потом они прекратились. Последнее, что я знаю: муж её вроде бы остепенился, стали они жить мирно. Родила она ещё двоих детей. Может быть, оно и к лучшему. Моя жизнь – это наука и путешествия. Её жизнь – это дом и семья. Звёзды и планеты, как я выяснил, сходятся далеко не всегда.
Отец Алексей умер через три года после моего отъезда. Я узнал об этом от одного купца, приехавшего в Париж. Говорят, он перед смертью велел передать мне, что «звёзды – это хорошо, но душа важнее». Я храню его икону и каждый раз, глядя на неё, вспоминаю наши ночные беседы и думаю о том, что, возможно, он был прав.
И если кто-то спросит меня, что я вынес из этого путешествия, я отвечу: в Сибири нет ничего, кроме холода, грязи, водки и медведей. Но там есть люди. И эти люди – самые невероятные из всех, кого я встречал. Они могут полюбить так, что звёзды меркнут, и могут простить так, что сам начинаешь верить в чудеса.
А большего, право же, для путешественника и не нужно.
Записано в Париже, в Королевской обсерватории, в год 1768 от Рождества Христова
Жан Шапп д’Отроше, аббат, член Королевской академии наук
28 марта 2026
Санкт-Петербург