Рукопись. Глава 35.
«В среду, около десяти утра, я вышел из отеля. Мы договорились встретиться с доном Хуаном возле авиакасс. Я только что позавтракал с приятелем. Он хотел пройтись со мной, но я сделал вид, что иду на свидание с девушкой. Я намеренно пошёл по противоположной стороне улицы. Меня не покидало неприятное ощущение, что он догадывается и может увязаться следом.
Я увидел дона Хуана у журнального киоска. Переходя дорогу, осторожно оглянулся. Мой приятель стоял на углу, ухмылялся и разводил руками, как бы говоря, что не смог удержаться. Я бросился через улицу.
– Он подходит, – сказал дон Хуан, бросив беглый взгляд через моё плечо. – Нам лучше свернуть.
Шаги дона Хуана были размеренными, хотя я готов был бежать. Когда мы достигли дверей конторы на диагональной улице, я спиной почувствовал, что приятель вот-вот перейдёт на нашу улицу. Я взглянул на дона Хуана в надежде, что у него есть решение. Он пожал плечами» КК, кн. 4.
Мой тональ сжимался в кулак. Не от страха. От ярости. От этого чувства, что мою территорию, мою тайну, мой путь нарушают. И решение возникает кристально ясное, примитивное, как удар камня: развернуться, подойти и дать ему в нос. Чтоб знал. Чтоб отстал. Это будет честно. Это будет прямым отражением того, что я чувствую.
Я уже начал поворачиваться, мышцы спины напряглись для разворота, дыхание стало коротким — и в этот миг дон Хуан толкнул меня.
Толчок был не в плечо. Он был **в самую точку этого решения**. Не в тело, а в тот сгусток ярости и «честности», что собрался у меня в груди. Он вышиб из меня не воздух, а саму **логику этой правды**.
Я влетел в контору, крутанулся, вылетел в другую дверь и очутился на базаре Лагунилья, в полутора милях отсюда. Последнее, что я помнил перед этим, — не лицо друга, а своё собственное, искажённое гримасой «справедливого» гнева.
Когда пришёл в себя, дон Хуан был уже рядом. Он говорил о сжатии тоналя, о нагуале, о том, что я сам выбрал это место. Но я всё ещё был там, в моменте перед толчком.
– Почему ты ничего не сделал? – выдохнул я, когда мы уже сидели в парке. – Почему не дал знака, не сказал, как от него избавиться? Я же… я готов был его ударить. Это было бы… честно.
Дон Хуан посмотрел на меня так, будто я только что признался, что собирался поймать луну сачком для бабочек.
– Честно? – повторил он. – Ты хотел ударить его потому, что солгал ему про девушку. Ты создал слабую, кривую ложь, которая не сработала. А когда она не сработала, ты решил, что правда — в кулаке. Это не правда, Карлос. Это **лживое банкротство** - это то, чем отличается настоящий воин от того, кто просто делает вид, что он воин.
Он выдержал паузу, давая этим словам впитаться.
– Ты думаешь, сталкеры лгут? Нет. Они **не используют ложь**. Они используют **иные плоскости правды**. Ты солгал на плоскости бытовой, социальной. Это самая затратная ложь. Она требует охраны, напряжения, а когда проваливается — требует оправданий и агрессии. Ты хотел ударить его не за то, что он идёт за тобой. Ты хотел ударить его за то, что он *раскусил твою плохую, дешёвую ложь*. И заставил тебя это почувствовать.
Я молчал, ощущая, как стыд и понимание смешиваются где-то под ложечкой.
– А что нужно было сделать? – спросил он риторически. – Нужно было не лгать. Но и не говорить правду, которую он не готов услышать. Нужно было **не входить в его игру**. Его игра — «поймай Карлоса на лжи» или «заставь Карлоса быть "честным" другом». Твоя игра — встреча со мной. Когда он спросил, куда ты, у тебя было сто вариантов. Сказать: «По делам». Что правда. Сказать: «На встречу». Что тоже правда. Сказать: «Отстань». Что высшая правда в данной ситуации. Но ты выбрал вариант, который *привязал* его к себе. Создал интригу. Дал ему крючок. А потом возненавидел его за то, что он на этот крючок клюнул. И возненавидел себя за то, что не смог его сбросить.
Он наклонился ко мне, и его голос стал тише, но твёрже.
– Стирание личной истории — это не про то, чтобы жечь фотографии и врать про день рождения. Это про то, чтобы **не создавать крючков**. Твой друг шёл за тобой не потому, что он плохой. Он шёл за тобой потому, что ты сам, своим неуклюжим враньём, *поманил* его. Ты сделал себя интересным. Загадочным. А потом испугался своей же загадочности. Стирание личности начинается с этого: перестань создавать загадки для тех, кому ты не хочешь их разгадывать. Будь скучен. Будь предсказуем. Или будь абсолютно пуст в том месте, куда они смотрят. Но не рисуй на этом месте кривую картинку, которую потом сам же захочешь защищать кулаками.
Я вспомнил свой импульс — чистый, яростный, «честный». И понял, что это была не сила. Это была **слабость**. Слабость того, кто запутался в собственных дешёвых масках и готов бить любого, кто ткнёт его в это лицом.
– А твой толчок… — начал я.
– Был не уходом от проблемы, — закончил дон Хуан. — Был **сдвигом плоскости**. Ты хотел решить проблему на плоскости социального конфликта: убежать или ударить. Я перевёл тебя на плоскость тоналя-нагуаля. Где этой проблемы *не существует в принципе*. Где нет ни друга, ни лжи, ни кулаков. Есть только энергия и решение. Ты оказался на базаре не потому, что я тебя туда перенёс. Ты оказался там, потому что это было единственное место, куда твой нагуаль, вырвавшись из клешней твоей дурацкой «честности», мог тебя выплюнуть. Подальше от твоего выбора между ложью и кулаком.
Он откинулся на спинку скамейки.
– Запомни. Ложь, которую нужно защищать, — это гвоздь в твоём энергетическом теле. «Честность», которая требует насилия, — это второй гвоздь. Сталкер избегает и того, и другого. Он говорит ровно то, что оставляет его свободным. Иногда это будет выглядеть как правда. Иногда — как уклончивость. Иногда — как шутка. Но никогда — как крючок для чужого внимания или как причина для драки. Потому что его личность — не история, которую можно рассказать или скрыть. Его личность — это текучая, глубокая тишина, из которой действия рождаются уже готовыми, целыми. И не оставляют следов.
Мой уровень осознанности сместился, и то что я вынес из всего произошедшего было отражено тут:
Когда мы продолжили разговор, я вообще перестал что-либо понимать. Мне хотелось разложить все по полочкам, а он настаивал, что выбор места – это единственная вещь, которую мы можем обсуждать. А поскольку я не знаю, почему я его выбрал, то и говорить здесь, в сущности, не о чем. Он критиковал меня без всякого раздражения и назвал ненужным индульгированием мое желание рассматривать все разумно. Он сказал, что проще и эффективнее действовать, не подыскивая объяснений и что говоря о своем опыте или думая о нем, я его рассеиваю.
Через какое-то время он сказал, что нам нужно покинуть это место, потому что я испортил его, и оно становится все более и более вредным для меня.
Мы покинули рынок и прошли до парка Ла Аламеда. Я так устал, что плюхнулся на скамейку. Только теперь мне пришло в голову взглянуть на часы. Было двадцать минут одиннадцатого. Мне пришлось сделать изрядное усилие, чтобы сконцентрировать внимание. Я не помнил точно, когда встретился с доном Хуаном, но подсчитал, что это было около десяти. И никак не более десяти минут заняло у нас пройти от рынка до парка. Неучтенными оставались только десять минут. КК, кн. 4.
