Он скучал, но кто-то решил скрасить его будни. 12+
Марс сидел на облаке и болтал ногами в сандалиях. Внизу уже сотни лун никто не резал глотки. Люди занимались селекцией цветов, таскали друг другу кофе в постель, дружили и веселились, а проблемы решали полюбовно, даже — неслыханное дело! — ресурсы делили справедливо.
— Что ж за времена такие проклятые? — вопрошал Марс в пустоту. — Хоть бы одну войнушку, хоть бы пограничный конфликт какой. Ты! Да, ты! — указал он пальцем на случайного смертного, который жарил шашлыки на опушке леса. — Возьми уже в руки дубину и врежь кому-нибудь, как в старые добрые…
Другие боги косились, но молчали. Понимали. Для многих из них нектар стал слишком приторным, а вино отдавало уксусом.
Мир смертных под конец двадцать первого века изменился. Управляемый искусственным интеллектом, он стал для богов чуждым. Рай для людей, но бесконечная скука — для сущностей божественных…
А потом, в точно такой же унылый бесконфликтный день, Марс случайно наступил на ирис в покоях.
Тот лежал на мраморном полу, нагло поблёскивая каплями росы. Лепестки прилипли к подошве сандалий. Пришлось отдирать пальцами. Пальцы провоняли.
— Что за гадость, Плутон раздери?
Наутро служки приволокли хризантемы, потом ромашки, потом розы и пионы — от запаха цветов, складируемых то в одной комнате, то в другой у Марса защипало в носу.
«Опять Минерва балуется?» — думал он, читая записку, выуженную из особенно гигантского букета лилий. Она была написана корявым почерком: «Это тебе, красавчик!»
Красавчик…
Слово вонзилось в голову занозой.
С каждым днём количество цветов увеличивалось. Внутри у Марса сосало под ложечкой. Никто раньше не дарил ему цветов. Только мечи, копья, щиты и порой колючие лавровые венки.
Он чихал от пыльцы, которая пропитала все покои, глаза слезились. Цветы пахли слишком сильно, слишком странно — чем-то далёким, из детства, да только не было у богов детства. Марс вдруг понял, что не помнит, как появился на свет. Не помнит ничего, кроме бесконечной череды битв, войн и эпичных сражений.
Вскоре чаша терпения, и так не шибко большая, переполнилась.
Под утро он взял лилий и лютиков, сколько смог утащить, потащил к своему месту на облаке, скинул…
И услышал смешок снизу.
Там, на холме, вокруг которого кружились лепестки, сидела девушка и плела венок из одуванчиков. Подняв голову, она посмотрела сквозь облака и улыбнулась.
Её взгляд будто пронзил Марса насквозь.
Он вздрогнул. Затем шагнул.
Бабах!
Заровняв сандалиями воронку в земле, Марс подошёл к девушке.
— Долго шёл, — сказала она, зевнув.
Марс хотел было рявкнуть, но вместо этого спросил:
— Зачем?
— Бездомный пёс.
— Что?
— Ты выглядел как побитый бездомный пёс.
— Я не пёс! И почему цветы? Так по-женски.
— А розочки на мечах вырезать — по-мужски? На, держи.
Протянула одуванчик, наполовину облетевший. Марс взял — одуванчик облетел совсем, парашютики взвились, застряли в волосах девчонки, в складках одежды. Один запутался в её ресницах. Марс смотрел и не решался снять. Хмыкнул. Потом улыбнулся. Потом фыркнул и засмеялся — коротко, лающе, будто пробуя звук на вкус впервые за тысячу лет.
— Дурацкие цветы.
— Ага. Садись давай.
Сел на влажную прохладную землю, примяв траву. Рассвело.
На Земле в тот год так и не началось ни одной войны.