Хоррор, 18+
Все мы когда-то что-то теряем.
Она умерла в воскресение.
В четверг Глеб её закопал.
В пятницу он напился и разбил зеркало в прихожей — не нарочно, просто задел локтем, когда стягивал внезапно отяжелевшие ботинки. Стекло брызнуло по плитке. Он потянулся за осколками и порезал палец. Кровь долго не останавливалась. Махнул рукой и завалился спать.
Приснился сон.
Она сидела в кресле. Лицом к стене. Спина прямая, волосы собраны в пучок, сбоку выбилась одна прядь — непослушная, которую она постоянно заправляла за ухо, а та выбивалась снова и снова. В комнате стоял полумрак, светило только из коридора — длинная жёлтая полоса ложилась на пол, упиралась в ножки кресла и её белые махровые тапочки.
Тишина. В ушах звон.
Глеб подошёл. Медленно, потому что ноги будто в бетон замесили. Хотелось окликнуть, но горло сжалось спазмом. Протянул руку, коснулся плеча — и она рассыпалась.
Пепел.
Тёплый, мелкий, с запахом гари и её старых духов, которых во флаконе осталась лишь тонкая полоска на самом донышке. Глеб хотел подарить ей новые, но всё откладывал и откладывал. Не успел, как обычно бывает, когда мечтаешь сделать что-то для близкого человека, а он внезапно уходит навсегда.
Глеб стоял по щиколотку в этом пепле, кресло опустело, и полоса света из коридора всё дрожала и дрожала, будто под раскалённым воздухом.
Проснулся в поту, с диким желанием закричать от боли в груди. В квартире было тихо. Только холодильник гудел на кухне.
На следующую ночь сон повторился. И на последующую.
Пять недель он глушил сны таблетками. Терапевт выписала снотворное и лёгкие антидепрессанты. Сны ушли. Он спал как убитый — в чёрной дыре без сновидений. Просыпался разбитым, но это была обычная усталость.
На исходе пятой недели Глеб заметил её кресло.
Привычный предмет, который давно слился с интерьером, став незаметным глазу. Глеб тысячу раз проходил мимо, не обращая внимания, но тут взгляд будто за что-то зацепился.
Оно стояло, брошенное, там же, где и всегда — у окна в её спальне. Она любила сидеть в нём по утрам, пить кофе и смотреть, как по веткам рябины за стеклом скачут воробьи и синицы. После похорон Глеб не сдвинул его ни на миллиметр. Но в то утро кресло будто чуть-чуть развернулось. Сантиметров на пять. Он списал на уборку — может, задел пылесосом.
Через три дня кресло стояло уже под углом градусов в сорок к окну. Словно кто-то сел в него и, прежде чем встать, отодвинул назад, упираясь пятками в пол. Глеб посмотрел вниз: ковёр там, где раньше стояли её тапочки, был примят.
Он решил сегодня не пить таблетки.
Лёг спать рано, но сон не шёл. Глеб лежал, ворочался, пялился в потолок, а в тягучую дремоту без сновидений провалился лишь под утро. Очнулся от того, что замёрз. Одеяло сползло на пол. Кресло стояло ровно напротив кровати. В его комнате.
Сидушка была продавлена. Глеб смотрел на эту вмятину, не шевелясь, пока не рассвело. Аккуратно оттащил кресло в её комнату. Закрыл дверь.
Следующей ночью решил не ложиться. Налил до краёв виски в свою кружку, уложил остатки вчерашней еды на поднос и сел на диван в гостиной. Включил пыльный телевизор. Глеб хотел продержаться до утра, изредка смакуя виски и смотря любимые фильмы.
В час ночи, пьяного, его вырубило — голова упала на подлокотник, и он провалился в сон.
Кресло...
Она снова сидела в нём лицом к стене. Та же прядь, тот же силуэт. Глеб замер у порога спальни, вцепившись пальцами в косяк.
— Ты не приходил, — сказала она, не оборачиваясь, голосом глухим, без интонаций, отдалённым, будто из подвала.
Глеб хотел ответить, но язык присох к нёбу.
— Я тут сижу. Каждую ночь. Жду. А ты не приходишь. Таблетки глотаешь, спишь как дохлый. Поверни моё кресло. Я хочу, чтобы ты посмотрел на меня.
Он не мог. Тело не слушалось. Но помощи и не потребовалось — кресло начало разворачиваться само. Медленно, с шелестом дерева по ворсу ковра. Глеб увидел как движется край плеча, открывается шея, потом щёка — кожа на щеке была серая, в мелких трещинах, как старая штукатурка — затем и всё изуродованное лицо.
— Посмотри на меня, — сказала она через выколотые глаза.
Глеб затрясся. Он всеми силами пытался двинуться, чтобы убежать, отвернуться или хотя бы не смотреть — отсечь веками свой взгляд, который не мог оторвать от неё.
— Посмотри... — лёгкий дымок или пар вышел из провалов отсутствующего носа.
— ...на... — кожа на щеках отвалилась струпьями, повисла полосами и рваной тканью.
— ... меня!!! — её лицо внезапно оказалось прямо перед глазами Глеба.
Синие губы оскалились в нежной улыбке, открывая ряды желтоватых зубов.
Он проснулся от собственного крика. Сидел на полу в её спальне, спиной прижавшись к стене. Кресло находилось прямо перед ним, на расстоянии вытянутой руки. Пустое. Глеб смотрел на него, не решаясь подойти. Ждал, что оно сдвинется или качнётся, но оно стояло как ни в чём не бывало.
Он прошуршал вдоль стены спиной вперёд, стараясь не отрывать взгляда от кресла. Также спиной вперёд выбрался наощупь из комнаты. Запер спальню на ключ.
Лишь тогда выдохнул. Руки дрожали.
Уже наступила суббота. Он вызвал такси и, сунув всё необходимое, уехал к матери в соседний город.
Она встретила его с улыбкой. Провёл день, помогая ей в накопившихся мужских делах, с которыми она давно не могла совладать. Уснул при свете. Сны не снились.
Мать умерла на следующее утро. Глеб хлопотал несколько дней, возился с документами, закопал её в четверг, в пятницу, качаясь, завалился в её комнату с кровоточащим пальцем. Плюхнулся в кровать. Посмотрел на пустое кресло у окна. Обычное, дешёвое, с продавленным сиденьем, от которого тянуло лёгким ароматом духов.
Сам не заметил, как уснул в её постели, пахнущей старостью и корвалолом. Видимо, устал за неделю.
В груди что-то кольнуло.
Стало холодно.