ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЗОЛОТАЯ КЛЕТКА
Глава 1. Предложение
Комната для переговоров пахла лавандой и ложью.
Лаванда — от освежителя воздуха, который кто-то поставил на подоконник в попытке придать уюта казённому помещению. Ложь — от всего остального. От улыбок социальных работников. От стопки документов на столе. От женщины напротив, которая смотрела на меня так, будто я была щенком в витрине зоомагазина — милым, жалким, нуждающимся в хозяйке.
— Скарлетт, — сказала женщина. — Я понимаю, что это внезапно. Но поверь, это замечательная возможность.
Её звали Кэтрин Холлоуэй. Пятьдесят два года, ухоженные русые волосы, жемчужные серьги, кашемировый кардиган цвета пыльной розы. Руки — с безупречным маникюром, обручальное кольцо с бриллиантом, который мог бы оплатить аренду всех квартир, в которых я жила за последние пять лет.
Рядом с ней — её муж, Ричард Холлоуэй. Высокий, седой, с лицом человека, привыкшего к тому, что мир подчиняется его желаниям. Костюм — серый, дорогой, идеально сидящий. Часы — из тех, что стоят как автомобиль. Улыбка — из тех, что стоят ещё дороже.
Холлоуэи. Одна из богатейших семей Коннектикута. Недвижимость, инвестиции, благотворительность. Их фамилия — на крыльях больниц, на фасадах библиотек, на табличках университетских аудиторий. Образцовая семья. Образцовые граждане.
И они хотели удочерить меня.
Ну, не совсем удочерить — мне было семнадцать, почти восемнадцать. Юридически это называлось «приёмная семья с последующей опекой до достижения совершеннолетия и возможностью полного усыновления по обоюдному согласию». Бюрократический язык — мой четвёртый за последние шесть лет.
— Вы будете жить в нашем доме в Гринвиче, — продолжала Кэтрин. — У вас будет своя комната. Мы оплатим обучение в любой школе, которую вы выберете. Репетиторы, кружки, всё, что захотите. А после школы — колледж. Любой. Полностью за наш счёт.
Она говорила «вы». Не «ты». Вежливое, дистанцированное «вы», которое одновременно создавало иллюзию уважения и подчёркивало расстояние. «Мы — здесь. Ты — там. Но мы протягиваем руку.»
— Почему? — спросила я.
Кэтрин моргнула. Видимо, не ожидала такого прямого вопроса. В мире богатых людей прямые вопросы — дурной тон. Там всё обёрнуто в слои вежливости, как конфета в фантики: разворачиваешь, разворачиваешь, а внутри — пустота.
— Почему — что? — переспросила она.
— Почему я? В системе — сотни детей. Младше, милее, проблемнее. Дети, которым это действительно нужно. Почему вы хотите именно меня?
Ричард Холлоуэй, молчавший до сих пор, подался вперёд. Его глаза — серые, умные, цепкие — встретились с моими.
— Потому что ты — особенная, Скарлетт, — сказал он. Голос — мягкий, бархатный, голос человека, привыкшего убеждать. — Мы изучили твоё дело. Твои оценки. Твои эссе. Ты — невероятно талантливая девушка, которой просто не повезло с обстоятельствами. Мы хотим дать тебе шанс.
Шанс. Красивое слово. Универсальное. Ничего не значащее.
Я откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди. Жест защиты — я знала это, но не могла удержаться. Шесть лет в системе приёмных семей научили меня многому. Главный урок: если кто-то предлагает тебе что-то бесплатно, значит, платить будешь позже. И дороже, чем думаешь.
— Мне нужно подумать, — сказала я.
Кэтрин улыбнулась. Ричард кивнул. Социальная работница — Дженни, милая пухленькая женщина, которая вела моё дело уже третий год — посмотрела на меня с выражением «ради бога, не упусти это».
Я встала, вышла из комнаты и прислонилась спиной к стене в коридоре.
Думать. Ха. О чём тут думать?
С одной стороны — Холлоуэи. Богатство, дом, образование, стабильность. Всё, о чём мечтает каждый ребёнок в системе.
С другой стороны — мой инстинкт. Тот самый, который кричал: «Ловушка! Ловушка!» каждый раз, когда что-то выглядело слишком хорошим.
Этот инстинкт не подводил меня ни разу. Первая приёмная семья — Маклины — казались идеальными, пока мистер Маклин не начал пить и бить жену. Вторая — Пиковски — были добрыми, но потеряли дом и не могли меня содержать. Третья — Ривз — просто хотели пособие на ребёнка и использовали меня как бесплатную прислугу. Четвёртая… о четвёртой я не хочу вспоминать.
Каждый раз — улыбки, обещания, «мы дадим тебе шанс». Каждый раз — обман.
Но.
Холлоуэи — не Маклины и не Ривз. Холлоуэи — другой уровень. У них — деньги, влияние, репутация. Им не нужно моё пособие. Им не нужна прислуга. Что им нужно?
Я не знала. И это пугало.
Но я знала одно: мне нужно было продержаться шесть месяцев. Шесть месяцев до восемнадцати. До совершеннолетия. До свободы. После восемнадцати система отпустит меня, и я смогу жить как хочу, где хочу, с кем хочу.
Шесть месяцев в золотой клетке — это лучше, чем шесть месяцев в очередном притоне с очередными «родителями», которые не помнят, как меня зовут.
А потом — побег. Исчезновение. Новая жизнь.
Я вернулась в комнату.
— Я согласна, — сказала я.
Кэтрин просияла. Ричард кивнул с удовлетворением. Дженни выдохнула с облегчением.
Никто из них не заметил, что я не улыбнулась.
Глава 2. Гринвич
Дом Холлоуэев не был домом. Это было поместье.
Я увидела его из окна машины — чёрного «Мерседеса», который Ричард прислал за мной, — и на секунду забыла, как дышать. Кованые ворота. Подъездная аллея, обсаженная вековыми дубами. И в конце аллеи — дом. Трёхэтажный, из светлого камня, с колоннами, террасой, французскими окнами и крышей из тёмно-серого сланца. Дом, который стоил больше, чем всё, к чему я прикасалась за свою жизнь. Суммарно.
Газон вокруг дома — идеальный, как зелёный бильярдный стол. Розовые кусты — подстриженные с геометрической точностью. Фонтан у входа — мраморный, с ангелом, из рук которого текла вода. Гараж — отдельное здание, в котором, я была уверена, стояло больше машин, чем во всём моём прежнем районе.
Водитель — пожилой мужчина в форменном костюме, вежливый до стерильности — открыл мне дверь. Я вышла, закинула рюкзак на плечо и посмотрела на дом.
Рюкзак был старый, потрёпанный, с нашивкой Ramones, которую я пришила три года назад. В нём — всё моё имущество: две пары джинсов, четыре футболки, нижнее бельё, зубная щётка, потрёпанный томик «Над пропастью во ржи», блокнот с карандашом и конверт с четырьмястами двенадцатью долларами — все мои сбережения.
Я стояла с этим рюкзаком на подъездной аллее, которая стоила больше, чем всё его содержимое, и чувствовала себя пятном грязи на белом платье.
Дверь дома распахнулась. На пороге — Кэтрин. Всё тот же кашемировый кардиган, всё та же улыбка.
— Скарлетт! Добро пожаловать домой!
Домой. Слово обожгло, как кислота. У меня не было дома с одиннадцати лет. С тех пор как мама умерла — рак, быстрый и безжалостный, — а папа… папы не было никогда. Прочерк в свидетельстве о рождении. Пустое место. Ещё одна ложь.
— Спасибо, — сказала я ровно.
Кэтрин провела меня внутрь. Фойе — мраморный пол, хрустальная люстра, широкая лестница наверх. Гостиная — белая мебель, камин, рояль. Кухня — размером с мою прежнюю квартиру, хромированные поверхности, остров с барными стульями. Столовая — стол на двенадцать персон, фарфор, серебро.
Всё — белое, чистое, безупречное. И абсолютно нежилое. Музей. Витрина. Декорация.
— Твоя комната — на втором этаже, — сказала Кэтрин, поднимаясь по лестнице. — Я лично оформляла её. Надеюсь, тебе понравится.
Комната была… розовой. Розовые стены, розовое покрывало, розовые шторы, розовый ковёр. На полках — мягкие игрушки. На стене — постер с единорогом. На столе — розовый ноутбук и розовый чехол для телефона.
Мне было семнадцать. Не семь.
— Прелесть, — сказала я мёртвым голосом.
Кэтрин просияла. Она не заметила сарказма — или предпочла не заметить.
— Располагайся. Ужин в семь. Мы всегда ужинаем вместе — это семейная традиция. Ричард будет, и… — она сделала паузу, и в её голосе появилась нотка, которую я не смогла распознать, — и Итан тоже.
— Итан?
— Наш сын. Ему девятнадцать. Он учится… ну, формально учится… в колледже. Но сейчас дома. — Улыбка Кэтрин стала натянутой. — Итан — замечательный мальчик. Просто… немного непростой.
Она ушла, оставив меня в розовом кошмаре. Я села на кровать — мягкую, огромную, в три раза больше любой кровати, на которой я спала, — и осмотрела комнату.
Окно выходило в сад. За садом — бассейн. За бассейном — теннисный корт. За кортом — лес.
Лес. Я запомнила это. Лес — это путь. Через лес можно уйти.
Я достала из рюкзака блокнот и карандаш. Открыла чистую страницу. Написала:
«План.
- Продержаться до 14 апреля (18 лет).
- Накопить денег (работа? как?).
- Документы — проверить, что всё в порядке.
- Маршрут — автобус до Нью-Йорка? Или на юг?
- Исчезнуть.»
Пять пунктов. Простых, ясных, конкретных. Шесть месяцев. Сто восемьдесят два дня. Потом — свобода.
Я спрятала блокнот под матрас и пошла принять душ.Ванная комната при моей спальне — да, отдельная ванная, у меня никогда не было отдельной ванной — была белоснежной и огромной. Мраморная плитка, дождевой душ, ванна на ножках, пушистые полотенца, целая батарея баночек и флаконов с надписями на французском.Я стояла под горячей водой и пыталась не думать. Не думать о том, что ждёт внизу за ужином. Не думать о Кэтрин и её розовой комнате. Не думать о «непростом» Итане. Не думать о том, как странно — стоять в душе, который стоит дороже, чем всё, что у тебя есть, и чувствовать себя самым бедным человеком на земле.Бедность — это не про деньги. Бедность — это когда у тебя нет ничего своего. Ни дома, ни семьи, ни места, куда ты принадлежишь. Деньги могут дать крышу, еду, одежду. Но не могут дать ощущение, что ты — дома. Что ты — на месте. Что ты — нужна.Я выключила воду, вытерлась и оделась. Чистые джинсы, чёрная футболка. Единственный наряд, который выглядел прилично. Волосы — тёмно-рыжие, длинные, непослушные — я собрала в хвост. Макияж — никакого. У меня не было косметики. Даже если бы была — я не умела ей пользоваться. Шесть лет в системе не располагают к урокам красоты.Ровно в семь я спустилась в столовую.Ричард уже сидел за столом. Костюм сменил на рубашку и брюки — но выглядел так же безупречно, как в офисе социальной службы. Кэтрин суетилась у сервировочного стола, переставляя тарелки с маниакальной точностью. Домработница — тихая женщина в переднике — вносила блюда.Четыре прибора. Ричард. Кэтрин. Я. И — пустой стул.— Итан! — крикнула Кэтрин в сторону лестницы. — Ужин!Тишина.— Итан!Шаги. Медленные, ленивые, нарочито небрежные. Кто-то спускался по лестнице — не торопясь, словно демонстрируя всему миру, что ему плевать на расписание, на правила, на ожидания.Он вошёл в столовую, и я его увидела.Кудрявый. Это было первое, что бросалось в глаза — тёмные кудри, густые, непослушные, падающие на лоб и виски в художественном беспорядке. Лицо — красивое. Возмутительно, нагло, вызывающе красивое. Высокие скулы, прямой нос, полные губы с изгибом, который одновременно намекал на усмешку и поцелуй. Глаза — тёмно-карие, почти чёрные, с длинными ресницами, которые были бы женственными на любом другом лице, но на его — выглядели как оружие. Загорелая кожа. Ямочка на левой щеке — одна, только слева, асимметричная, появляющаяся, когда он улыбался.А он улыбался.Самоуверенная, ленивая, всезнающая улыбка человека, который привык нравиться и знает это. Улыбка, которая говорила: «Я здесь, и этого достаточно».Одет он был — если это можно назвать «одет» — в белую футболку, серые спортивные штаны и шлёпанцы. Футболка обтягивала торс — не перекачанный, но подтянутый, с широкими плечами и узкой талией. На шее — золотая цепочка. На запястье — часы, которые стоили как моя годовая мечта.Он прошёл к столу, выдвинул стул, плюхнулся на него — именно плюхнулся, без всякого намёка на манеры — и посмотрел на меня.Наши глаза встретились.— О, — сказал он. — Так это ты.Голос — низкий, с хрипотцой, с ленцой. Голос человека, который говорит мало, но каждое слово — как камешек, брошенный в воду: кругами расходится.— Итан, — предупреждающе сказала Кэтрин.— Что? Я просто здороваюсь. — Он не отводил от меня глаз. — Привет, Скарлетт. Мама о тебе рассказывала. Только забыла упомянуть, что ты рыжая.— И что? — спросила я.— Ничего. Просто констатирую факт. Мне нравятся рыжие.— Итан! — Кэтрин покраснела.— Мне — нет, — сказала я ровно. — Мне не нравятся кудрявые.Секундная пауза. Потом он рассмеялся — запрокинул голову и рассмеялся, открыто, громко, без стеснения. Ямочка на щеке стала глубже.— Мне она нравится, — сказал он, обращаясь к Ричарду. — Можно оставить?— Она не щенок, — сказал Ричард с лёгким раздражением.— Именно, — сказала я. — Не щенок. Запомни это.Итан посмотрел на меня. Улыбка не исчезла, но в глазах что-то изменилось — появился интерес. Не тот, поверхностный, который мальчики проявляют к новой девочке. Другой. Глубже. Как будто я сказала что-то, чего он не ожидал, и теперь пытался понять — что именно.— Запомню, — сказал он тихо.Ужин прошёл в напряжённой вежливости. Кэтрин говорила — много, быстро, заполняя паузы, как штукатуркой заделывают трещины в стене. Ричард ел молча, время от времени вставляя реплику. Итан — ковырял еду вилкой и смотрел на меня. Не пристально, не навязчиво — просто смотрел. Как смотрят на картину в музее: с расстояния, не торопясь, изучая.Я не смотрела на него в ответ. Старалась не смотреть. Получалось плохо.После ужина я ушла к себе. Легла на розовую кровать, уставилась в розовый потолок и подумала: сто восемьдесят два дня. Я продержусь. Я продержалась у Маклинов, у Ривзов, в четвёртой семье, о которой не хочу вспоминать. Продержусь и здесь.Главное — не привязываться. Ни к дому, ни к людям, ни к кудрявому красавчику с ямочкой на щеке.Главное — помнить план.Исчезнуть.Глава 3. Академия Уэстбрук
Школа, в которую меня определили Холлоуэи, называлась Академия Уэстбрук. Частная. Элитная. Годовое обучение — шестьдесят тысяч долларов. Больше, чем зарабатывают некоторые люди за год. За два. За три.Я приехала в школьном автобусе — единственная из учеников Уэстбрука. Остальные прибывали на машинах — собственных или родительских. «Порше», «Рейндж Роверы», «Тесла» одна за другой, чёрные, белые, серебристые. Парковка перед школой выглядела как автосалон для миллионеров.Форма Уэстбрука была бордовой — пиджак, юбка, белая блузка. Мне выдали комплект, и он, в отличие от моих ожиданий, сидел нормально. Видимо, Кэтрин позаботилась о правильном размере.Я вошла в школу и немедленно почувствовала себя инопланетянкой.Это был другой мир. Холлы с мраморными полами. Витражные окна. Деревянные панели на стенах. Портреты выпускников — за двести лет, начиная с 1820 года. Среди них — два президента, несколько сенаторов, десяток генеральных директоров и один нобелевский лауреат.Ученики соответствовали интерьеру. Идеальные причёски, идеальная кожа, идеальные зубы, идеальная осанка. Они двигались группами — уверенными, расслабленными, принадлежащими этому месту. Я двигалась одна, прижимая к себе расписание, и старалась не врезаться в стены.Первый урок — английская литература, мисс Паркер. Я нашла кабинет, вошла, села за свободную парту — последний ряд, у стены, максимально незаметно.— О, Скарлетт Скай? — Мисс Паркер — молодая, в очках, с энтузиазмом выпускницы педагогического — заглянула в список. — Добро пожаловать в Уэстбрук!Двадцать голов повернулись ко мне. Я вжалась в стул.— Скай? — прошептал кто-то на переднем ряду. — Это что, настоящая фамилия?— Может, сценический псевдоним, — хихикнул другой голос.— Она стипендиатка, — третий голос, громче. — Мне мама сказала. Холлоуэи её пристроили. Благотворительность.Шёпот разнёсся по классу, как рябь по воде. Я сидела с каменным лицом и ждала, пока он утихнет. Не утих.— Тишина, — сказала мисс Паркер. Шёпот стих. Урок начался.На перемене я пошла в столовую. Взяла поднос, встала в очередь. Передо мной — две девушки: блондинка и брюнетка, обе высокие, обе в идеально подогнанной форме, обе — с тем выражением лица, которое я научилась распознавать за шесть лет в системе. Выражение «я лучше тебя, и мы обе это знаем».Блондинка обернулась, окинула меня взглядом — медленно, с ног до головы, как сканер в аэропорту.— Ты новенькая? — спросила она. Голос — высокий, звонкий, с медовой ноткой, которая не обманывала ни на секунду.— Да, — ответила я.— Хлоя Ричмонд, — представилась она, не протягивая руки. — Это Виктория. Мы — комитет по приёму новых учеников.Никакого комитета, разумеется, не существовало. Но я промолчала.— Мы слышали, что тебя взяли Холлоуэи, — продолжила Хлоя. — Это так мило с их стороны. Кэтрин всегда занималась благотворительностью. Собачьи приюты, фонды для бездомных… — Она сделала паузу, и её взгляд стал острым, как бритва. — А теперь вот — ты.Виктория хихикнула.Я поставила поднос на стойку. Посмотрела Хлое в глаза.— Спасибо за тёплый приём, — сказала я. — Очень по-человечески.Хлоя улыбнулась — широкой, фальшивой, ослепительной улыбкой.— Мы здесь все — люди, Скарлетт. Просто некоторые — более люди, чем другие.Она развернулась и ушла. Виктория за ней. Я стояла с подносом и чувствовала, как внутри поднимается знакомая волна. Не обиды — обида давно перестала быть моей реакцией на подобное. Злости. Холодной, чистой, концентрированной злости, которую я научилась упаковывать в коробку и прятать на дне души. Потому что злость — роскошь, которую я не могла себе позволить.Сто восемьдесят дней. Помни.Я села за пустой стол в углу, открыла книгу и начала читать. Или делала вид, что читаю. На самом деле — думала. О плане. О побеге. О том, как скопить достаточно денег и куда поехать после восемнадцатилетия.— Это место занято..............