Когда сыну было восемь месяцев, он заболел. Не серьёзно — по крайней мере, врачи так говорили. Температура 37,2, капризничает, плохо ест, не спит. «Зубы лезут», — сказал педиатр. Логично. Восемь месяцев — время зубов.
Но зубы прорезались, а ребёнок продолжал капризничать. Не болел — именно капризничал. Ныл, плакал без причины, отказывался от груди, засыпал и тут же просыпался с криком. Три недели подряд. Я не спала, не ела, ходила как зомби.
Свекровь — женщина деревенская, из-под Пскова — приехала помочь. Посмотрела на внука. Посмотрела на меня. И сказала:
— Сглазили. Красивый мальчик, пухленький, глазастый. Кто-нибудь похвалил — и всё.
— Мама, ну какой сглаз…
— Красная нитка нужна. Шерстяная. У тебя есть?
У меня не было. Свекровь достала из сумки моток красной шерсти — привезла с собой, знала, зачем едет.
Отрезала нить длиной в локоть. Взяла свечу — обычную, хозяйственную, белую. Зажгла. Обвела нитку вокруг пламени три раза. Потом взяла внука на руки и стала обвязывать нить вокруг его левого запястья.
Завязывала — и приговаривала. Тихо, себе под нос. Я стояла рядом и слушала. Разобрала: «…от дурного глаза, от чёрного часа, от завистного слова, от лихого человека…» Каждый узел — новая фраза. Семь узлов — семь фраз. Завязала, обрезала концы, свечу задула.
— Всё, — сказала она. — Нитка будет носить, пока сама не порвётся. Когда порвётся — значит, всё отвела. Нитку — сжечь, пепел — в воду, воду — в землю.
Сын затих. Буквально — в ту же минуту. Перестал ныть, посмотрел на красную нитку на запястье, потрогал пальцем и улыбнулся. Впервые за три недели.
Ночью — спал. Не просыпаясь. Семь часов подряд. Я проснулась в пять утра в панике — тишина, ребёнок не кричит, жив ли? Жив. Спит. Улыбается во сне.
Нитка продержалась одиннадцать дней. На двенадцатый утром я обнаружила её на простыне — порванную, рядом с ручкой сына. Не развязалась — порвалась. Шерсть — крепкая, просто так не рвётся. Но — порвалась.
Я сожгла нитку на блюдце. Пепел смыла водой в раковину. Про землю — забыла, простите, свекровь.
Сын больше не капризничал. Зубы прорезались все, один за другим, без единой бессонной ночи. Совпадение? Зубы наконец дали покой? Нитка тут ни при чём?
Может. Но красная нитка порвалась ровно тогда, когда ребёнок перестал плакать. Не раньше, не позже. Как будто она работала — впитывала что-то, держала, защищала. И когда защищать стало не от чего — отпустила.
У сына сейчас на запястье — фитнес-браслет. Чёрный, силиконовый, считает шаги. Но когда он болеет — я, ипотечница, менеджерка, рационалистка, достаю из шкатулки моток красной шерсти. И вяжу семь узлов.
