– Такие порой воспоминания посещают – прямо диву даюсь... Удивительные случаи приходят на память, да так ярко, словно вчера это было...
Теплый весенний день клонится к вечеру. Возвращаюсь домой, немного ошалев от обилия солнца, свежего воздуха, какой-то бодрящей жизненной силы, разом обрушившихся вдруг на город после затяжного и сумрачного похолодания, совпавшего и в этот год с цветением черемухи, а у двери подъезда одиноко сидит на лавочке старушка с третьего этажа. Маленькая, худенькая, глаза не по летам ясно-голубые (принято считать, что светлые глаза к старости «выцветают», теряют свой первоначальный оттенок), и глядит на меня так, словно самого родного человека вдруг увидела. А я в этом доме недавно живу и даже не знаю ее имени, но наслышана, что другие называют ее просто «бабуля – божий одуванчик». Не в ироничном смысле, как порой бывает, а оттого, видимо, что определение это само собой напрашивается.
И вот подхожу я к подъезду, а светленькая бабушка смотрит на меня ласково-ласково и вдруг с каким-то невероятным доверием произносит:
– Так жить я устала, – когда уже Господь заберет?..
Пройти мимо после таких слов, конечно, немыслимо, и я останавливаюсь.
– Ну что вы, – говорю первое, что приходит на ум, – всему свое время. Он Сам знает!
– Деточка, а ты в Бога веруешь? – спрашивает старушка.
– Да, – отвечаю уверенно, потому что недавно стала ходить в храм.
– Правильно, деточка, правильно. Я вот в детстве верила, а потом как-то перестала… Но теперь опять верую, и такие порой воспоминания посещають – прямо диву даюсь. Удивительные случаи приходят на память, да так ярко, как будто вчера это было. Хотела правнучке рассказать, но ей все некогда – непоседа она у меня, точно как я в детстве.
– Расскажите, – говорю я и присаживаюсь рядом в предвкушении.
С детства люблю я слушать рассказы стариков. Сойдутся, бывало, к бабушке моей подружки вечерком, начнут всякие истории жизненные в памяти перебирать, а я затаюсь в углу и внимаю. Пошевелиться боюсь, чтобы не заметили меня и не выпроводили.
Бабуля – божий одуванчик опирается темными сухими руками на палочку и улыбается чему-то далекому, невидимому.
– Да что ж… Мама моя была верующая, и меня пыталась научить молитвам, но трудно ей со мной приходилось. Стрекоза я была… А тут еще в октябрята приняли…
Но вот как-то зимой, в декабре, побежала я к ней на ферму – в селе мы жили, и мама теляток на ферме кормила. Смеркалось уже – зимой быстро темнеет. А мне вздумалось окольными путями побежать, через старую часть фермы, – непоседа я была, любопытная. Интересно заглянуть в обветшалые, давно оставленные строения – что там? И обходя какой-то сарай, провалилась я в колодец. Пустой колодец с цементированным дном – в нем раньше пойло для коров хранили. Заливали почти до края специально приготовленным из отрубей, муки и воды питьем, и доярки потом брали его оттуда ведрами, раздавали коровкам. Колодец закрывался крышкой, но потом она куда-то запропастилась и прикрыли его устье просто парой досок, со временем подгнивших.
Вот упала я туда, не зашиблась особо, но вылезти обратно не могу. И так, и так стараюсь, карабкаюсь вверх, но выбраться не получается. Узкий, но довольно глубокий был колодец, около трех метров, наверное, а стенки тоже из кирпича сложены и цементным раствором покрыты. И хотя цемент во многих местах уже осыпался, но за кирпичи все равно трудно ухватиться. Все ногти обломала, пальцы окровавила, но до края добраться не могу – срываюсь вниз. Хорошо, что там солома какая-то старая, перегнившая на дне лежала, вроде как подушка. Стала я кричать, но не слышит никто: далеко этот сарай от новой фермы, без надобности там людям ходить, а тем более поздно вечером. Скоро и голос мой сел – от страха и слез. Опустилась я на ту солому и поняла, что не дожить мне до утра, замерзну тут. Подняла глаза, а высоко в небе – звезды: большие, яркие, и словно смотрят сверху на меня внимательно, чего-то ждут.
«Бога нужно попросить, молитву прочитать» – пришла на ум мысль, а молитв-то я и не знаю, ленилась учить. Вспомнила одну только строчку: «Живый в помощи Вышнего»… Вскочила и стала кричать вверх – ну не кричать, а сипеть изо всех сил, голоса-то уже почти нет:
– Живый в помощи Вышнего!! Живый в помощи Вышнего!! Живый в помощи Вышнего!..
Начала опять карабкаться, и вдруг почувствовала, что зацепилась коченеющими уже пальцами за какие-то ветки – на краю колодца кусты росли. Схватилась за них и выползла из последних сил на поверхность. Полежала там немного, отдышалась и домой побрела. Дома, конечно, еще и «на орехи» досталось, чтобы не бродила там, где не нужно. А утром – было скорее всего воскресенье, потому что в школу я не пошла, – отец мне говорит:
– Пойдем, покажешь, где этот колодец. Надо закрыть его, чтобы еще кто-нибудь туда не угодил.
Пошли мы, и папа мой соорудил крышку над тем колодцем, заколотил его основательно. А я все смотрела: где же кустики, за которые мне удалось схватиться и выбраться на поверхность? Никаких кустиков там не было – сплошная цементированная площадка и посредине – колодец. Кустиков и близко никаких нет…
И еще был похожий случай – тоже в детстве. Отправили меня летом к дяде в соседний район. У них в семье были две дочки, мои ровесницы, ну и вот, чтобы мы поближе познакомились, пообщались. Рядом с поселком находился лес, куда мы пошли однажды с сестрами и их подружками за грибами-ягодами. Лесок небольшой, но каким-то образом я в нем потерялась, отбилась от компании. Аукала, аукала – никого не слышно. Решила сама идти домой, вроде как понятно было, в какую сторону двигаться. Но все-же сбилась и вышла не к поселку, а на старую железную дорогу. Там новая железная дорога недалеко проходила, где и дядя мой работал, старая же использовалась редко – для каких-то подсобных станционных перевозок.
И вот смотрю, медленно движется по низким рельсам небольшой грузовой составчик. Прошел мимо один вагончик, второй, а на ступеньках следующего сидит мужичок – составитель поезда, наверное. Глядит на меня пристально и вдруг говорит:
– Хочешь, девочка, покатаю тебя? Садись, у меня и конфетки вкусные есть…
Я сразу же каким-то внутренним чувством осознала, что это плохое, даже в груди холодно стало. Мама меня всегда учила: «От плохого бегом беги», а бежать-то я не могу – ноги словно к земле приросли от страха. И тут в голове пронеслось, как она молилась: «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу» – очень мне слова эти нравились. Я стала их машинально в мыслях произносить, а мужичок уже с подножки соскочил и ко мне направляется, поезд вообще потихонечку идет.
Вдруг кто-то меня сзади за руку взял и говорит:
– Ты что же одна по путям ходишь? Так ведь и под колеса можно попасть.
Оглядываюсь – стоит дяденька: в одной руке масленка большая такая, а в другой – молоток. Я знала, что их осмотрщиками, ремонтниками вагонов зовут.
Мужичок тот обратно на подножку вскочил, поезд быстро поехал и скрылся за поворотом. Я снова оглянулась – никого рядом нет, и помчалась со всех ног в обратную сторону, мигом к поселку выбежала.
И вот до сих пор думаю: а кто же меня за руку-то взял? Ведь у того дяденьки обе руки были заняты – в одной масленка, а в другой – молоток…
Бабуля взглянула своими глазами-незабудками и убедившись, что нашла во мне крайне благодарного слушателя, готова была, кажется, продолжать свои удивительные сказания и дальше, но тут дверь подъезда распахнулась и выглянула девчушка лет семнадцати – небольшого роста, с высоко собранным пучком рыжеватых волос и трогательными ямочками на щеках.
– Бабушка, ты не замерзла еще тут? Пойдем домой – я и супчик уже сварила…
Через несколько месяцев преставилась бабушка, а с правнучкой ее привелось вскорости пообщаться, и она сказала:
– Улетела наша птичка. Не понимаю, как это некоторые своими стариками тяготятся… А может, наша какая-то особенная была? В детстве я никак не могла выговорить ее имя, и вместо «бабушка Светлана» произносила «бабушка Святая»… Очень я по ней тоскую – взгляну на ее любимую икону, и сразу вижу в памяти, как сидит она возле нее, молится…
Автор Елена Дешко