Я вырос в деревне. Не в той деревне из открыток, где пасторальные луга и тишина, а в самой обычной – с покосившимся забором, скрипучим колодцем и запахом навоза по утрам, который городские гости называли «свежим воздухом». У нас была корова Зорька, три курицы с неизменно обиженным видом и соседский кот Буран, которого побаивалась вся улица.
Буран был явлением природы. Огромный, серо-белый, с хвостом как у лисы и взглядом существа, которое давно решило все философские вопросы и пришло к выводу, что беспокоиться не о чем.
Принадлежал он формально соседу Петровичу, но сам Буран об этом не знал и знать не желал. Он ходил где хотел, ел что находил и за всю свою жизнь, кажется, ни разу не почувствовал себя виноватым. Деревенские собаки его не трогали. Не потому что боялись – просто смотрели и понимали, что связываться бесполезно.
Мне было лет десять, когда произошло то утро. Я помню его до сих пор – не потому что оно было каким-то особенным, а потому что после него наша семья стала чуть другой. Появилась новая штора. Щель в двери наконец заделали. И отец перестал говорить про кошек в том пренебрежительном тоне, каким говорил раньше.
Буран к тому времени уже был местной легендой. Петрович брал его котёнком, думал – будет мышей ловить. Мыши в доме действительно исчезли. Но вместе с ними исчезло и всякое послушание. Буран вырос в нечто самостоятельное и абсолютно неуправляемое. Петрович только разводил руками: «Не кот, а председатель колхоза».
***
Отец поднялся в пять утра – как всегда летом, когда дел было по горло. Он стоял в сенях перед маленьким мутноватым зеркалом и брился, намыливая щёки старой кисточкой. Я проснулся от голосов и лежал на своей кровати, смотрел в потолок с жёлтым пятном от прошлогодней протечки, слушал, как за окном надрываются петухи.
Мама пошла за молоком. По утрам она носила вёдра в сени, там же на полке стояли крынки со сметаной – под деревянными крышками, в прохладе. Прохлада – это я сейчас так говорю. По факту дверь в сени закрывалась неплотно.
Щель была давно, и отец давно собирался её заделать, и бабушка давно напоминала ему об этом каждые две-три недели – терпеливо, методично, как человек, который уже смирился, но сдаваться не намерен. Щель всё равно оставалась.
Именно через неё Буран и проникал к нам при каждом удобном случае. В то утро случай оказался очень удобным.
Мама вошла в сени с пустым ведром. Я услышал, как скрипнула дверь. Потом – тишина на секунду. А потом такой крик, что я сел на кровати раньше, чем успел проснуться.
***
Буран сидел в крынке со сметаной. Не рядом и не снаружи – а именно внутри, устроившись плотно, как в кресле. Белая морда была равномерно покрыта сметаной до самых ушей.
Он смотрел на маму спокойно – как смотрит человек, которого оторвали от важного дела. Без вины. Без страха. С лёгким недовольством. Мама закричала второй раз – уже громче и с именем отца.
Отец выбежал из сеней с кисточкой в одной руке и полотенцем в другой, на щеке белела полоса мыльной пены. Он увидел Бурана. Буран посмотрел на него. Между ними прошла секунда полной тишины.
Потом отец шагнул вперёд – и всё началось.
***
Кот вылетел из крынки, как пробка из бутылки. Сметана брызнула в стороны – на маму, на стену, на чистую рубашку отца, которую мама только вчера погладила и повесила на крючок.
Буран метнулся в сторону, поскользнулся на мокром полу, врезался в пустое ведро – оно упало с таким грохотом, что куры во дворе разлетелись с насеста.
Отец бросился следом. Он был крупным мужиком, с широкими плечами и привычкой решать вопросы напрямую. Но Буран и не думал его ждать. Кот не побежал к выходу. Он прыгнул в дом.
Дверь в комнату была открыта. Буран влетел туда белым снарядом, оставляя на половицах сметанные следы – ровные, чёткие, как маленькие отпечатки. Первым делом запрыгнул на шторы.
Плотные, бордовые, которые мама берегла с прошлого года – привезла из района и гордилась ими так, как другие гордятся фарфором. Буран повис, перебрал лапами и пополз вверх – неторопливо и деловито, как будто карабкался по дереву в лесу.
Штора затрещала.
Бабушка, которая спала в дальнем углу на своей кровати, открыла глаза и увидела прямо над собой серо-белое существо, свешивающееся с карниза.
Она закричала.
Буран от неожиданности отпустил штору и рухнул на бабушкин комод. Там стояли её вещи – гребни, флакончики, фотографии в рамках. Всё это поехало, зазвенело и посыпалось. Один флакон с одеколоном открылся при падении, выплеснулся на пол. По комнате поплыл резкий сладкий запах.
Отец ворвался вслед за котом. Буран был уже под кроватью.
Я стоял в дверях и наблюдал. Было что-то странное в этой картине – взрослый мужик, который утром ещё спокойно брился, теперь лежал на полу в мокрой рубашке и тянулся рукой под кровать.
Смеяться было нельзя. Это я понимал очень хорошо. Было такое детское чутьё – что иногда очень смешно, но молчи и не дыши.
Пальцы нашли кота. Сжались.
Отец охнул. Отдёрнул руку. Медленно поднялся с пола, потрогал щёку, посмотрел на ладонь. Его лицо приобрело выражение, которого я раньше не видел, – что-то между полным изумлением и железной решимостью.
Я на всякий случай отступил на шаг.
***
Буран выскочил из-под кровати с другой стороны и прижался в угол за печью. Отец зашёл слева, мама – справа. Бабушка сидела на кровати и причитала про флакончик. За окном всё так же орали петухи.
Кот смотрел на людей, окруживших его. Уши прижались. Хвост распушился до совершенно невероятных размеров – в два, наверное, раза больше обычного. Я помню, как подумал тогда: откуда в нём столько шерсти?
И потом – без разбега, без предупреждения – он прыгнул прямо на отца. Не к выходу. Не в окно. На отца.
Отец потом, много лет спустя, уже со смехом рассказывал, что в ту секунду на его голове сидел «живой меховой таз». Буран держался всеми четырьмя лапами. Отец крутился и пытался его снять. Мама стояла с открытым ртом.
Бабушка не стала ждать. Она вышла в сени и вернулась с ведром. Вода была холодная – утренняя, колодезная. Бабушка размахнулась без долгих раздумий.
Она вылила её на отца.
Буран отлетел в сторону. Встряхнулся. Прошёлся взглядом по комнате — без спешки, словно проверяя, всё ли в порядке. И юркнул под печь.
Наступила тишина.
Отец стоял посреди комнаты. С него текло. Мыльная пена на щеке смешалась с водой. На полу блестела лужа. Из угла тянуло одеколоном. На шторе висела длинная затяжка от карниза до середины.
Мама смотрела на него. Потом на штору. Потом снова на него.
Отец обернулся. На стене в сенях висел старый дедов карабин – тёмный приклад, давно нечищеный, который висел там столько, сколько я себя помнил, и давно уже был скорее деталью интерьера, чем чем-то рабочим. Отец снял его. Вернулся. Лёг на пол и просунул ствол под печь.
Мы все замерли. Грохнуло так, что с потолка посыпалась побелка, а стёкла в окне мелко задрожали. Облако пыли медленно поплыло по комнате. Тишина.
Из-под печи не спеша вышел Буран. Целый. Невозмутимый. Прошёл через комнату, не глядя ни на кого, вышел в сени, протиснулся в щель – и ушёл.
Больше в наш дом он не приходил никогда.
***
Отец долго молчал. Потом сел на табурет, посмотрел на карабин в руках, на лужу, на маму, на бабушку, на меня в дверях.
– Щель надо заделать, – сказал он.
Мама кивнула.
На следующий день он заделал щель. Без напоминаний. Молча, с утра, достал инструменты – и заделал. Бабушка не сказала ничего. Только налила ему чаю и поставила перед ним хлеб с маслом. Это тоже было что-то вроде признания.
Я думаю об этом иногда – как один кот за одно утро сделал то, что не получалось годами. Буран ушёл победителем. Он всегда уходил победителем – просто мы не сразу успевали это понять. А когда понимали, он был уже за забором, и возвращаться не собирался.
Петрович говорил, что Буран прожил ещё лет восемь. Ходил по деревне как всегда – неторопливо, с достоинством. Его все знали. Никто не трогал.
Правильно делали.
***
Говорят, в каждой деревне был свой Буран. Кот, собака или петух – неважно. Главное, что все взрослые делали вид, что контролируют ситуацию. А животное знало правду.
Расскажите про своего – кто был хозяином положения в вашем детстве?
Подписывайтесь – впереди ещё много историй, в которых узнаете себя.
Если понравилось – здесь ещё много историй: