Палитра памяти. Хроника в прозе, стихах и картинах
Дорогие друзья!
Мы начинаем для вас уникальную серию публикаций — автобиографический цикл Вадима Туманова, геолога, учёного, художника, поэта и удивительного рассказчика.
Перед вами не одна статья, а целое путешествие во времени. Это первая часть воспоминаний, в которой автор ведёт нас от самого детства до студенческой скамьи. В следующих частях нас ждёт рассказ о профессиональном пути, якутском периоде и размышлениях о жизни и науке.
Мы гордимся тем, что публикуем эти тексты в их оригинальном, авторском виде, с личного согласия Вадима Туманова. Его история — это живая связь времён, увиденная глазами мальчика, который рос в военные годы, и мудрого человека, прошедшего долгий профессиональный путь.
Эта первая часть — о корнях: о вкусе детства, о семье, о выборе пути между искусством брата-художника и суровой романтикой геологии. Приглашаем вас в это путешествие.
С уважением,
Команда сообщества.
Об авторе: Вадим Туманов (род. 23.06.1940) — геолог, кандидат геолого-минералогических наук, специалист в области геологической съёмки и цифрового моделирования недр, художник, поэт. Брат известного художника Александра (Шурки) Туманова (1936–1994).
Следите за анонсами следующих частей цикла в нашем сообществе.
Личный профиль автора ВКонтакте: [https://vk.com/id829913479]
Глава 1.
ОТ МЛАДЕНЧЕСТВА ДО СТУДЕНЧЕСТВА
Преамбула
Наша семья – уменьшенная копия, часть России, с драматическим смешением национальностей и социальных слоев. По отцовской линии - исконные крестьяне из чувашской деревни Новое Ильмово на юге Татарстана. У мамы отец – банковский служащий, тайный советник, из дворян - от поволжского немца и придворной фрейлин императрицы Александры. Мать фрейлина – француженка, отец – швейцарец. Бабушка, мама моей мамы – от незаконно рожденного приказчика, отец которого - русский помещик, а мать – крепостная красавица, татарка. Забегая вперед, скажу, что для полноты коллекции в мужья меня выбрала литовка.
Фрагменты из памяти
Первое, что помню – соленый вкус теплого материнского молока. Второе - день накануне годовщины со дня моего рождения, 22 июня 1941 года (рис.1).
Рис. 1. Полдень. 22 июня 1941.
Смешенная техника. 31×22 см. 2023
Я на горшке, плачу, по солнечным пятнам на половых отскобленных досках туда-сюда ходят расстроенные взрослые под гремящий голос Левитана. Про меня забыли, потому и плакал, потому и запомнил. Слева направо: старший брат, я, бабушка, средний брат, мама, папа. На переднем плане брезентовый слон, на котором я катался, пока из любознательности не вспорол ему брюхо, и не узнал, что он набит стружками.
Такую любознательность я проявлял неоднократно, склонность к исследованиям и всяким пакостям проявилась с младенчества. Чай мы пили из самовара. И вот из дома стали пропадать серебряные ложки. Это продолжалось до тех пор, пока из самовара, когда его стали вытряхивать, не посыпались серебряные слитки.
Вообще в семье мою тонкую ранимую душу не понимали. Когда меня в очередной раз «поощрили» за мои пакости, и я канючил, что не хочу жить, ко мне под стол заглянул Шурка и поманил в другую комнату. Я, польщенный вниманием среднего брата, забыл про нытье и побежал за ним. Там Рудик (старший брат) прилаживал к потолку веревку с петлей. Показал на табуретку и так это ласково улыбаясь, говорит: «Залезай, тихонько повесим, даже мама не услышит». Как же, не услышит…Услышали все…Вообще братья были изобретательны в воспитании, не отказывались и от физических воздействий, но другим, на улице, в обиду не давали.
Рис. 2. Первые мысли.
https://vk.com/doc829913479_685170985?hash=cxh5YkYcsu7smIMjmC7SfseQcZHEuXC6DXPWoppUUjk&dl=9f7Fp0HiJiWZhgUmON7Wwg1cbSnsEGLPDvvy6py5xxДокументально точно помню свою первую философскую мысль. Она зафиксирована в моей книжке стихов (рис.2).
Я обожал проводить ручейки (рис. 3).
Рис. 3. Послевоенная весна.
Мне было лет 6, когда Шурка поступил в Художественную школу. Шурка был отличник во всем, пионер, и очень красиво рисовал. И я, глядя на него, тоже рисовал, но не разменивал свой талант на натуру, а рисовал русских витязей в островерхих шлемах, почему-то всегда с головой селедки во рту. Все спрашивали – а что это у них во рту? Я отвечал – селедка. Надо же им было чем-то питаться.
Рис.4. Дистрофик.
Самой голодной была весна 1946. Но о детях страна заботилась. Меня как дистрофика баба Тоня пристроила в больницу. В палате с нами лежал сирота-партизан лет восьми. Рассказывал, как он первый раз наелся до того, что даже через рот пукал. Слова «отрыжка» он не знал. На лето и во второе полугодие меня отправили в лесную школу. Помню тихий час, белоснежную простынь, и желание рассмотреть – из чего она состоит. Зрение было 200%, даже лучше. Разглядел нитки, волосики, из которых состоят нитки. Молекулы не разглядел.
Вот уже 80 лет прошло, а мучит одно воспоминание. Как играли в войнушку, палата на палату, стенка на стенку, и я пнул бегущую навстречу смеющуюся девочку, и она расплакалась. Прости меня, девочка, прости!
Благодарю бога, что вырос в многодетной семье! Два брата и, после войны, 2 сестры (рис. 5). Бабушка Зинаида Эрнест скончалась в 1946-м. С нами жила ее сестра Антонина Тихонова, которая меня окрестила, но уже в 6 лет я отказался ходить с ней в церковь, не выдержав тесноты, и духоты от зажженных свечей.
Рис.5. Семья в 1952-м.
Верхний ряд: Вадим, Щурка. Рудик отсутствует – учится в Свердловске. Нижний ряд – тетя Тоня, Наденька, мама, Татка, папа.
Видео о родне
О моих родных лучше, чем в прикрепленном видео https://vk.com/wall829913479_105, созданном к 60-летию моего племянника Дмитрия Александровича Туманова, не расскажешь. Это видео выставлено отдельным постом на моем сайте в ВК.
Как жили
Денег всегда не хватало, но мы любили друг друга и музыку, любили петь, дурачиться, читать, слушать чудесные радио-сказки, каких теперь не делают, слушать отличных чтецов, любили театры. В школьные годы я играл взрослые драматические роли в народном театре, пел, подражая Шаляпину, Тито Руфо и другим великим. Было и непотребное поведение, за которое сейчас бывает стыдно.
Громадно влияние мамы с папой – кладезь с одной стороны восторженности, очаровательного голоса, литературного таланта, и с другой, отцовской стороны - крепкого крестьянского упорства, знаний, порядочности, абсолютного музыкального слуха.
Отца все считали настоящим коммунистом, хотя он был беспартийным. Первому комсомольцу и первому дипломированному специалисту по «выращиванию промышленной конопли» не хватило коммунистов в районе. Нужны были 3 рекомендации, а коммунистов было всего 2. Про голод в Поволжье он вспоминал так: «Тот, кто работал - не голодал».
О маме лучше, чем она сама, не расскажешь. ..\Предки\Мама\ИЗБРАННОЕ МАМА_2017.pdf. Это кладезь мыслей и сюжетов для сценариев, с талантливейшими стихами и прозой, некоторые из которых – само совершенство. Хотите узнать, как тогда жили – откройте и почитайте. А можете и послушать серебряное сопрано моей мамы..\Предки\Мама\Новая папка\БАБУШКА mp3\Письмо на фронт песни 1990.mp3.
Рис. 6. Маме 96.
В книге ее стихов и прозы есть потрясающая сцена. Голодная Казань после гражданской. Тифозный барак. Маме лет 11. Замерзшие трупы на санях и в снегу во дворе. Бабушка в бреду гигантским оперным сопрано выводит «Открылася душа как весна на заре…» Сен- Санса. В 90-е мама уже не видела, что писала, и я восстанавливал ее каракули. А последние лет пять лет мама полностью ослепла, и диктовала сочиненное и заученное с раскрасневшимся от напряжения лицом. Какая там деменция – вы попробуйте вслепую что-то сочинить, запомнить и надиктовать, да просто дожить до 97 лет! Поразительно, что и в 96 мама так и не стала седой. Только проседь (рис.6).
3 класса художественной школы
Но вернемся в мое детство. В 10 лет я следом за Шуркой поступил в Художественную школу, которую Шурка как раз закончил. Я был на хорошем счету, но не лучшим. Уже в 3-м классе этой школы с нами сурово поговорил преподаватель – однорукий, в гимнастерке, немногословный и справедливый. Нашкодили мы в умывальнике, отмывая кисти, залили все и себя водой, кто-то учителю пожаловался, и он нас оттуда шуганул. И так закончилось мое неполное начальное художественное образование.
Настоящий мой учитель - это Шурка, который был отличником в художественном училище, отслужил 3 года, и прямо из армии поступил а самый престижный художественный институт в СССР – имени Репина в Ленинграде, бывшую Императорскую художественную академию.
Ни с кем мне не было так комфортно и интересно, как с ним. Он стал живописцем и книжным мастером, про которого можно сказать словами Врубеля, что вдохновение доступно каждому. Важно, чтобы оно воплощалось не дрожащей рукой неврастеника, а твердой рукой ремесленника. Каталог его работ опубликован (2011).
Еще один маленький штрих о Шурке. Он на неделю приехал из армии на побывку. С порога выдал анекдот. Снял шинель и говорит Наденьке– выйди, второй анекдот не для детей. Рассказал, а следующий из него так и прет: - «Татка (старшая послевоенная сестра) - выйди, этот анекдот не для девушек». И на конец финал: «А теперь выйдите все. Анекдот я расскажу шепотом, в углу, его вообще нельзя слушать».
Выбор пути
Я побоялся идти путем Шурки (семилетка с 4 годами художественной школы, 6 лет училища, 3 года армии и 6 лет Института) – 22 года до признания профессионалом, существования голодного и плохо одетого, но жизнерадостного и целеустремленного. Пошел я по стопам мамы и старшего брата в геологи. Пошел осознанно, поработав маршрутным рабочим и бурильщиком в Вятских лесах лето после 9-го класса, и не благодаря расслабленной учебе в школе с сомнительными успехами и дисциплиной, а благодаря спортивному плаванию. Пролез, можно сказать с 19-ю баллами, при полупроходном 23 из 25, и не в студенты, а в кандидаты в студенты, в вольнослушатели
Рис.7. Иллюстрация к «Озеру синих гагар» Сергея Черепанова, 1980.
Художник А. Туманов (1936 – 1994).
Школа
В школе шалил, учители меня не любили. На уроке истории СССР я, узнав, что семью царя расстреляли, спросил – а детей за что? Молодая учительница сослалась на революционную необходимость. Любил я только учителя географии. Бывалого матроса, иногда вспоминавшего, что куда возили, и какие креолки красивые. С большой остроносой головой, широченными сгорбленными плечами. Рассказывал он тихо, на его уроках было шумно. Когда становилось слишком шумно, он медленно подходил к задней парте, тыкал в меня указкой и говорил: «Дубина! Иди, работай, дубина!». Больше тройки я от него не получал. Только однажды в день какого-то его юбилея я получил четверку. По моей инициативе на его уроке в тот день была тишина, для девочек – мучительная, а парни ее выдержали.
Что в школе было правильно– это серьезные, без воды, без скидки на возраст, учебники по математике. И уроки труда в цехах заводов и фабрик, с погрузками, с лопатой, со станками.
А что было противно – это показуха и какая-то неправда, двойственность, бандитизм на улице и торжественные линейки в школе. Я быстро просек догматы про примат социального происхождения в истории и в литературе, говорил учителям то, что от них и от меня требовалось. В 10 м классе встала дилемма – вступить в комсомол или вылететь из школы. Принимали в райкоме. Я на все вопросы ответил правильно. А мой друг на вопрос – куда собираешься поступать - ответил - в финансово-экономический, буду бухгалтером.
- Как бухгалтером? А почему не рабочим, почему не в ФЗУ (фабрично – заводскую школу). И ведь не приняли в комсомол бедолагу! На кухне и на завалинке те же коммунисты говорили одно, а на собраниях – как по радио и как в газете «Правда».
Университет
В университете впервые почувствовал уважение к себе, поскольку перестали меня, любимого, воспитывать, перестали вызывать родителей в школу. Хочешь стать профессионалом – учись сам, никто за тебя это делать не будет. И ведь учился, на первых курсах на троечки, на последних – на пятерочки. Еще до школы познакомился с Вилориком Камалетдиновым (рис. 8).
Шурка учился в Художественном училище с братом Вилорика Кимом. Ким сдружился с моим старшим братом Рудиком, а я – с Вилориком. Вилорик старше меня на год, перевелся на геофак с физмата, год у него пропал, и так мы оказались в одной группе. Собирались мы у Рудика, трепались там обо всем на свете, «трактовали» певцов, сравнивая великих русских и итальянцев, великих скрипачей, особенно Когана, заставляя худющую маленькую Надьку в пуантах импровизировать под «Рондо капричиозо». А Татка все это впитывала, и тоже собиралась стать геологом. И потом им стала.
Слушать музыку надо так, с такой громкостью, как если бы певец, или оркестр, или, упаси боже, ОРГАН, или «Поэма экстаза» Скрябина были в одном с тобой помещении. Тогда пробирает до живота. То, что я тогда испытывал, позднее выплеснулось в стихотворение «Верхнее до» (рис. 8). В нем есть фраза « …и рухнул вверх, звеня, в ликующем порыве». Мне тактично указывали на ошибку – нельзя рухнуть вверх. А вы попробуйте взять до так, как это делал Джузеппе ди Стефано – у пропасти вздохнул, и РУХНУЛ ВВЕРХ, звеня, и солнце приподнял над горизонтом!
Рис. 8. Верхнее до.
Как провалил экзамен
Расскажу еще о том, как я единственный раз в жизни провалился на экзамене. А дело было так. Где-то в конце 50-х или в начале 60-х - уж не помню, в самой большой, тридцать четвертой аудитории геофака для геологов и географов читались лекции по политэкономии. Говорили, что лектор - из амнистированных. Такой высокий, худой, с нездоровым лошадиным темным лицом и желтыми белками глаз. Читал он правильным громким голосом, без бумажек, совершенно не оговариваясь и не запинаясь, читал ужасно скучно и неэмоционально.
Я сидел в задних рядах, слушал, как лектор манипулировал товаром, превращал его в деньги, деньги зачем-то - опять в товар, а мне вспомнилось, как на практике, обожравшись гречневой кашей с тушенкой, юморной геолог, сидя в самодельном кресле из березовых палок и глядя на пустынные воды Печеры, медленно поворачивал морду вбок, скашивал мутные от сытости глаза и мычал. И выдавал такое утробное му-у-у, что практиканты от восхищения просто балдели.
А мы (в смысле -я) чем хуже? Или мы в драмкружках не играли? И даже в клубных! И вот по системе Станиславского начинаю вживаться в бычий образ. Мысленно жую жвачку, взгляд умиротворенный, я сыт, с губ свисает тягучая зеленая слюна. Видно, получается неплохо, так как лектор заметно занервничал. Я еще добавил тупости во взоре, на лбу зачесались рога, шея вытянулась, голова вбок, беззвучное МУ-У-У - трубное, даже не из горла - из живота...
Ура, есть контакт! Лектор запрыгал вдоль первого ряда, тщетно пытаясь дотянуться до меня указкой и крича:
- Ну вот вы, вы, в задних рядах, скажите, о чем я только что говорил?
Ну уж фигушки! Я скромно опустил очи долу и якобы тщательно записываю как раз его последнюю фразу.
Вы-ы-ы - исходит из себя лектор.
Парни и девочки живо просекли ситуацию.
Я ?- встала, хлопая честными глазами Лиза...
-Да нет, не вы, правее...
- Я? - поднялась прелестная и невинная Наташа...
-.Не вы, левее...
- Я? - вскочил проснувшийся Галиакберов...
-Я?... - Я?
Все, не вырваться, он взял меня в вилку и добил:
- Вы, вы, вы! Повторите - о чем я говорил?
-Ах не помните...А фамилию свою не забыли? Вот я ее, чтоб не забыть до экзамена, и запишу!
И записал. Так это сладострастно, старательно. Записал.
И вот май, сессия, пришел час расплаты. Готовился я к нему крепко, прочел, чудак, чуть не весь учебник и даже подержал в руках «Капитал» Маркса. Но я наверняка был не первый и не последний, кого влет сшибал опытный политэконом. Молча выслушав мой длинный и невнятный ответ по билету, он сверил мою фамилию с заветной записью в своей памятной книжечке, и вдруг как хлыстом ударил:
- Базис?
- Что базис?
- Это я вас спрашиваю - что такое базис?
- Ну это машины, здания...
- Идите, два!
А вы знаете, что такое базис? Ну как же это Вы, считаете себя культурными людьми, и не знаете, что базис - это производственные отношения? Впрочем, уже на кандидатском экзамене по философии я опять попал впросак. Блестяще ответил по билету и доброжелательный член комиссии, чтобы закрепить мой успех, задал, как ему казалось, простенький вопрос – в чем основной принцип социализма?
Я сразу ответил:
-От каждого по способностям, каждому...
А вот что каждому - товарищи - а каждому-то что? Ведь точно не по потребностям... Нет, так и не вспомнил, заклинило!
Смех смехом, а насчет производственных отношений политэконом оказался прав. Много лет производственных отношений убедили меня, что они действительно вещь фундаментальная и серьезная.
Следующий этап моей жизни – якутский, с 1958 по 1998 год.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ …..