— Поговори с ней, Андрей. Я больше так не могу.
Анна стояла в дверях кухни, прижав ладони к холодному косяку. За стеной, в зале, Галина Ивановна с кем-то говорила по телефону — голос у неё был громкий, радостный, почти театральный.
— …да, представляешь, тридцатник ему через два месяца, а он всё с этой… Ну да, с ребёнком. А я ему говорю: ты посмотри вокруг, сколько нормальных девушек без багажа. Но он же — ни в какую. Упрямый, весь в отца.
Анна замерла. Слова «с этой» долетели до неё так же отчётливо, как и смех Галины Ивановны в трубку.
Андрей сидел за кухонным столом, уткнувшись в ноутбук. Услышал ли он? По лицу трудно было понять — он умел делать непроницаемое лицо, когда не хотел ни слышать, ни говорить.
— Ты слышал? — спросила Анна тихо.
— Слышал, — он даже не поднял головы.
— И что ты на это скажешь?
Андрей поморщился, отодвинул ноутбук.
— А что я скажу? Ты же знаешь маму. Она любит приврать, приукрасить. У неё язык без костей.
— Она назвала меня «эта». А Машу — «багажом».
— Не надо передёргивать. Она о другом говорила.
— О чём же?
Андрей вздохнул, потёр переносицу.
— Ну, может, о том, что я засиделся. Что пора бы своих детей заводить. Это нормальное материнское желание.
— Своих. А Маша, получается, не своя.
— Не начинай, Анна. Пожалуйста. У меня завтра важный проект, голова другим забита.
Он снова уставился в экран. Анна смотрела на него и пыталась понять, когда между ними выросла эта стена. Когда он перестал слышать не её слова — а то, что стоит за ними.
Два с половиной года назад он был другим. Познакомились в очереди в супермаркете — он пропускал её с тележкой, а она никак не могла дотянуться до пачки риса на верхней полке. Он снял, улыбнулся, спросил: «А что, кроме риса, брать ничего не надо?» Она ответила что-то про гречку, и так закрутилось.
Анна тогда предупредила сразу: у неё дочь, Маша, шесть лет, отец с ними не живёт. Не то чтобы совсем исчез — платит алименты, иногда звонит на дни рождения, но не больше. Андрей пожал плечами: «Я детей люблю. У меня племянник есть, обожаю с ним возиться». На первых свиданиях он расспрашивал про Машу, предлагал сходить вместе в парк, купил ей мягкую игрушку — жирафа с длинной шеей. Маша тогда спросила: «Мама, а дядя Андрей теперь будет с нами?» Анна ответила: «Посмотрим, зайка. Всё может быть».
Через год он сделал предложение. Без пафоса, просто — сидели на кухне, он взял её за руку и сказал: «Давай поженимся. Я хочу быть с тобой. И с Машей хочу быть». Анна согласилась, хотя где-то глубоко сидел червячок сомнения. Она уже один раз ошиблась, выбирая мужчину. Но Андрей казался надёжным. Добрым. Настоящим.
Первый год брака был хорош. Снимали двушку на окраине, маленькую, но уютную. Андрей возил Машу в школу, проверял уроки, по выходным водил в кафе есть вафли с мороженым. Галина Ивановна приезжала раз в месяц — сидела на кухне, улыбалась, привозила гостинцы. Анне казалось, что свекровь принимает их. Может, не с распростёртыми объятиями, но принимает.
Потом Галина Ивановна предложила переехать.
— Зачем вам платить за съём? — сказала она, расставляя чашки. — У меня трёшка, я одна. Переезжайте, а деньги копите — на машину, на отпуск, на что хотите.
Анна сомневалась. Андрей уговаривал: «Мама будет рада, и нам легче. Всё лучше, чем двушку снимать». Они и правда копили на что-то своё, но съём съедал половину дохода. Предложение свекрови выглядело разумным.
Переехали в конце августа. Первые недели всё было спокойно. Галина Ивановна даже помогала — забирала Машу из школы, готовила ужин, говорила, что рада, что в доме дети. Но уже через месяц начались замечания.
Сначала мелкие: «Анна, а почему у Маши такие громкие игры? У меня голова разболелась». Потом: «Я не понимаю, почему она не может сидеть тихо, как все дети. В моё время такого не было». Потом: «Андрей, ну посмотри, она уже большая девочка, а ведёт себя как маленькая».
Анна старалась сглаживать. Она говорила Маше, чтобы та была потише, не носилась по коридору, не трогала без спроса вещи бабушки. Маша слушалась, но глаза у неё становились всё грустнее.
Однажды вечером Анна застала такую картину: Маша сидит в своей комнате, обняв колени, а Галина Ивановна стоит в дверях.
— …ты пойми, девочка, — говорила свекровь, — у тебя есть свой папа. Пусть он и далеко, но он твой. А мой сын — это мой сын. Ему нужна своя семья, своя кровь. Ты не обижайся, я правду говорю.
Анна вышла из-за угла, взяла Машу за руку.
— Галина Ивановна, можно вас на минуту?
Свекровь обернулась, ничуть не смутившись.
— Что такое?
— Я бы попросила не говорить таких вещей моей дочери.
— Каких таких? Я правду говорю. Детям вредно врать.
— Это моя дочь, и я сама решу, что ей говорить.
Галина Ивановна усмехнулась, покачала головой и ушла на кухню. Маша молчала, прижавшись к матери. Анна обняла её, поцеловала в макушку.
— Не слушай, зайка. Она просто старенькая, иногда говорит не то.
— Мам, а почему она меня не любит?
— Она тебя любит. Просто по-своему.
Анна сама не верила в то, что говорила. Но что ей оставалось?
Вечером она попробовала поговорить с Андреем.
— Твоя мать сказала Маше, что у неё есть свой отец, а ты тут ни при чём.
Андрей нахмурился.
— Зачем она это сказала?
— Я от тебя хочу услышать не вопрос. Я хочу, чтобы ты поговорил с ней.
— Поговорю. Завтра.
— Не завтра. Сегодня.
— Анна, ну что ты кидаешься? Я поговорю, не кипятись.
Он поговорил. Анна слышала из коридора: голоса были приглушённые, но тон свекрови звучал уверенно, а голос Андрея — виновато. Она не разобрала слов, но поняла главное: он не спорил. Он просил. Уговаривал. Оправдывался.
После того разговора Галина Ивановна стала осторожнее. Она больше не говорила при Анне про «своего отца», но мелочей не убавилось. Замечания сыпались каждодневно — про громкую музыку, про долгий душ, про то, что Маша плохо вытирает ноги. Всё это были пустяки по отдельности, но вместе они создавали воздух, которым невозможно было дышать.
Анна чувствовала, что превращается в тень. Она старалась не оставлять Машу одну со свекровью, уводила в комнату, придумывала занятия. Но работать она не могла — она уволилась с предыдущей работы после переезда, искала новую, но пока безуспешно. Андрей зарабатывал неплохо, но теперь все деньги уходили на общий бюджет, и Анне приходилось просить на карманные расходы. Она ненавидела это чувство — каждый раз, когда нужно было купить Маше тетрадки или себе что-то из одежды, она должна была подойти к мужу и попросить.
— У тебя же есть карта, — говорил он, не отрываясь от ноутбука.
— Я не хочу тратить без спроса.
— Ну и трать. Что за глупости.
Он не понимал. Он не понимал, что просить — это уже унизительно. Что жить в доме его матери, где тебе каждый день дают понять, что ты здесь лишняя, — это унизительно вдвойне.
В ноябре Маша пришла из школы с плохой отметкой по математике. Анна сидела с ней, объясняла, но дочь никак не могла понять, как решать примеры с переходом через десяток. Андрей зашёл в комнату, посмотрел.
— Давай я попробую, — сказал он.
Он сел рядом, терпеливо объяснил, и Маша вдруг поняла. Она улыбнулась, обняла его.
— Спасибо, дядя Андрей!
— Не «дядя», — поправил он. — Зови меня просто Андрей.
Маша кивнула, но Анна заметила, как у девочки дрогнули губы. Она ждала, что он скажет «папа». Но он не сказал.
Позже, когда Маша уснула, Анна спросила:
— Почему ты не разрешил ей называть тебя папой?
Андрей пожал плечами.
— А зачем? Мы и так хорошо живём.
— Она хочет. Она тебя считает отцом.
— У неё есть отец. Я не хочу врать ребёнку.
Анна смотрела на него, и внутри что-то оборвалось.
— Ты же сам говорил, что хочешь быть с нами. Что Маша тебе как дочь.
— Она мне как дочь. Но я не могу заменить ей отца, которого она никогда не знала. Это было бы неправильно.
— Ты просто не хочешь.
— Анна, прекрати. Я устал, у меня завтра рабочий день.
Он вышел из комнаты. Анна осталась сидеть, глядя на спящую Машу. Девочка во сне улыбалась, наверное, видела что-то хорошее. Анна погладила её по голове, поправила одеяло.
Она вдруг ясно поняла: Андрей никогда не назовёт Машу дочерью. Для него она всегда будет «дочкой жены», «ребёнком, которого он принял». Принял — но не полюбил по-настоящему.
Следующие недели прошли как под водой. Анна ходила на собеседования, но удалённую работу найти не могла, а выходить в офис было не с кем оставить Машу после школы. Галина Ивановна не предлагала помощь, а просить Анна не хотела.
Однажды она вернулась домой раньше и застала свекровь на кухне с соседкой. Они пили чай, и Галина Ивановна не заметила, как Анна вошла.
— …я ей прямо сказала: ты бы нашла работу, что ли, а не сидела на шее у мужа. Он у меня трудится, а она с утра до вечера дома. Ребёнок уже большой, могла бы и работать.
— А ребёнок-то чей? — спросила соседка.
— Да не наш. От первого брака. Но мой Андрей — он же добрый, взял. А я считаю, что это не дело. Ну сколько можно чужого ребёнка тащить? Ей бы родить от него, а она не торопится. Уже два года прошло.
— Может, не может? — участливо спросила соседка.
— Да может, просто не хочет. Я её понимаю — зачем, когда уже один есть, а тут ещё второй… Но для мужа-то надо. Для семьи.
Анна бесшумно вышла в прихожую, села на стул, прислонилась спиной к стене. Руки дрожали. Она сидела так минут пять, пока не услышала, что соседка ушла. Потом зашла на кухню.
Галина Ивановна обернулась — лицо на мгновение дрогнуло, но тут же приняло обычное выражение.
— А, ты уже пришла. А я чайник вскипятила, хочешь?
— Спасибо, не хочу.
Анна прошла в комнату. Вечером она попыталась рассказать Андрею, но он отмахнулся.
— Опять ты за своё. Мама — пожилой человек, ей нужна компания, она с соседкой поболтала. Не придавай значения.
— Она сказала, что я сижу у тебя на шее.
— Но ты же ищешь работу. Временно не работаешь. Это правда, чего обижаться?
— Она сказала, что Маша — чужой ребёнок.
— Анна, ну что ты хочешь, чтобы я сделал? Устроил скандал?
— Я хочу, чтобы ты её остановил. Чтобы она не говорила про нас такие вещи. Ни про меня, ни про Машу.
— Я поговорю с ней. Но ты тоже пойми — это её дом. Она пустила нас, помогает, как может. Нельзя же ей рот заклеить.
— Значит, мы должны благодарно терпеть?
— Мы должны быть благодарны. Да, благодарны. И немного терпеть.
Анна замолчала. Она вдруг почувствовала невероятную усталость — не физическую, а такую, когда внутри всё замирает и понимаешь: дальше двигаться незачем.
Она решила, что накопит денег и уйдёт. Тихо, без скандалов, без выяснений. Просто уйдёт.
Спустя месяц она нашла работу — администратором в частную клинику, с частичной занятостью, но с возможностью брать Машу после школы в помещение, где была комната для ожидания. Зарплата была небольшой, но это были её деньги. Свои.
Она не сказала Андрею, что откладывает. Просто каждую получку клала часть в конверт, который прятала в своей сумке.
В марте, на восьмое число, Андрей подарил ей цветы и сертификат в спа. Анна улыбнулась, поблагодарила, но думала о другом. В конверте уже было достаточно для первого взноса за маленькую квартиру на другом конце города.
В апреле случилось то, что стало последней каплей.
Маша готовилась к школьному конкурсу чтецов. Она выучила стихотворение и репетировала в своей комнате. Галина Ивановна смотрела телевизор в зале, звук был включён громко, и Маша попросила убавить.
— Бабушка, можно потише? Мне мешает.
Галина Ивановна не ответила. Маша подошла, повторила просьбу. Свекровь выключила телевизор, посмотрела на девочку.
— Знаешь что, — сказала она, — уймись ты со своим стихотворением. Всё равно ничего не получится. Не в коня корм, как говорится.
Маша стояла, сжав кулачки.
— Я выучу, — сказала она тихо. — Я уже почти выучила.
— А толку? Всё равно это не твоё. Гены — великое дело. От своего отца ты ничего не взяла, а от моего сына — тем более. Не лезь не в своё дело.
Анна вошла в зал в тот момент, когда Маша стояла с каменным лицом, а губы у неё дрожали.
— Что случилось? — спросила Анна.
— Ничего, — Галина Ивановна снова включила телевизор. — Я всего лишь сказала, что нечего мешать старшим.
Анна взяла Машу за руку, увела в комнату. Девочка молчала, а когда они закрыли дверь, уткнулась лицом в подушку и заплакала.
— Мам, она сказала, что у меня нет таланта. Что я не её внучка и никогда ею не буду.
Анна обняла дочь, прижала к себе. Сердце колотилось где-то в горле.
— Ты моя дочка, — сказала она твёрдо. — И ты замечательная. А бабушка… Бабушка просто злая. Мы больше не будем здесь жить.
— Правда?
— Правда.
Она дождалась, когда Маша уснёт, и вышла в коридор. Андрей только что вернулся с работы, сидел на кухне, разогревал ужин.
— Нам нужно поговорить, — сказала Анна.
— Да, сейчас, я поем сначала.
— Нет. Сейчас.
Он поднял глаза, увидел её лицо и отодвинул тарелку.
— Что случилось?
— Твоя мать сказала Маше, что у неё нет таланта, что она не её внучка. Что она не должна лезть не в своё дело. Маша плакала полчаса.
Андрей поморщился.
— Ну что она могла сказать? Маша громко репетировала, мама хотела смотреть телевизор. Бытовой конфликт.
— Это не бытовой конфликт. Это унижение моего ребёнка. Систематическое. И ты это знаешь.
— Анна, ну что ты хочешь, чтобы я сделал?
— Я хочу, чтобы мы уехали.
— Куда? У нас нет денег на съём.
— Я нашла работу. Я копила. У меня есть на первый взнос за квартиру.
Андрей уставился на неё.
— Ты копила? За моей спиной?
— За своей спиной. И за спиной твоей матери. Потому что я знала, что вы меня не поддержите.
— Анна, это как-то… Это неправильно. Мы семья, мы должны вместе решать.
— Вместе? Ты решил, что мы будем жить у твоей матери. Ты решил, что я должна терпеть. Ты решил, что Маша не твоя дочь. Когда мы решали вместе?
Андрей замолчал.
— Я не хочу скандала, — продолжила Анна. — Я не хочу делить ничего. Я просто уеду с Машей. Мы снимем квартиру, и я сама буду её оплачивать.
— Ты не можешь просто взять и уйти.
— Могу. И уйду.
— А я? — он посмотрел на неё растерянно. — Что я?
— Ты останешься здесь. Со своей матерью.
— Ты бросаешь меня?
— Я не бросаю. Я забираю свою дочь из места, где её не любят. А ты… ты сам решил, с кем ты.
Она вышла из кухни. Андрей не пошёл за ней.
Утром, пока Галина Ивановна была в магазине, Анна собрала вещи. Не много — документы, самое нужное, Машины игрушки. Маша помогала, молча складывала свои книги в пакет.
— Мы к бабушке? — спросила она.
— Нет. Мы снимем свою квартиру. Маленькую, но нашу.
Маша кивнула. В её глазах Анна увидела облегчение.
Они уехали на такси, когда Андрей был на работе. Анна оставила ключи в прихожей и записку: «Не ищи нас. Я всё сказала».
Квартира была на первом этаже старой хрущёвки. Маленькая, с окнами во двор, с узкой кухней и раздельным санузлом. Но стены были светлые, и пахло в ней краской и чистотой.
Анна расставляла вещи, когда зазвонил телефон. Андрей.
— Ты серьёзно? — спросил он без приветствия. — Ты серьёзно ушла?
— Серьёзно.
— Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? Мы же семья!
— Я уже говорила. Ты выбрал не нас.
— Анна, вернись. Мы всё обсудим, я поговорю с мамой, она обещает…
— Не надо. Я не вернусь.
— А как же я? — в его голосе послышалась обида. — Ты меня вообще спросила?
— Спрашивала. Много раз. Ты не слышал.
Она отключила телефон. Через минуту он перезвонил снова, потом снова. Анна выключила звук.
Вечером они с Машей ели пиццу, которую заказали с доставкой. Сидели на полу, потому что стола ещё не было. Маша болтала ногами, улыбалась.
— Мам, а здесь можно громко играть?
— Можно.
— А можно Соню пригласить?
— Обязательно. Как только всё устроим.
— Мам, а мы теперь здесь будем жить всегда?
— Всегда, зайка. Пока не захотим переехать в большую. Но это будет наше решение.
Маша доела пиццу, вытерла руки о салфетку.
— Мам, а дядя Андрей… он нас не будет искать?
Анна помолчала.
— Может, и будет. Но мы ему скажем, что нам лучше отдельно. Понимаешь, иногда люди не могут быть вместе, даже если хотят.
— Он же хороший, — тихо сказала Маша. — Он мне жирафа подарил.
— Хороший. Но не для нас.
Маша кивнула, будто поняла что-то важное.
Ночью, когда дочь уснула, Анна сидела у окна. Двор был тихий, фонарь светил жёлтым светом, на лавочке под ним сидели двое подростков и о чём-то разговаривали. Анна смотрела на них и думала о том, как трудно начинать сначала. Второй раз в жизни. Но сейчас было легче, чем в первый. Потому что теперь она знала: лучше быть одной в своей маленькой квартире, чем с кем-то в чужом доме, где тебя каждый день заставляют чувствовать себя лишней.
Телефон молчал. Андрей больше не звонил. Галина Ивановна — тем более. Анна знала: там, в той квартире, уже, наверное, вздохнули с облегчением. Освободилось место. Можно снова звать соседку на чай и обсуждать, какие бывают девушки — удобные и неудобные, с прошлым и без.
Она улыбнулась своим мыслям. Удобной она быть больше не хотела.
Завтра нужно было купить хлеб, молоко, занавески в ванную. И найти в интернете недорогой стол, чтобы Маше было где делать уроки. Мелочи, из которых складывается жизнь. Их собственная жизнь.
Анна закрыла окно, выключила свет и легла рядом с дочерью. Маша во сне придвинулась, обняла её за руку. В комнате было тихо — без скрипа паркета, без приглушённых разговоров за стеной, без ощущения, что каждое твоё движение кого-то раздражает.
В первый раз за долгое время Анна заснула спокойно.